Последние статьи



Uncategorised

Копыткова Екатерина (17 лет, г. Зеленоград, административный округ Москвы)

Рекомендовано для обсуждения в рамках литературного семинара.

Театралы.

Жаль! Очень жаль, что мы отнюдь не театралы. А ведь живём почти в самом центре нашей страны. По паспорту мы москвичи, а по реалиям живём в сорока километрах от Красной площади. Ни в коем случае не подумайте, что я жалуюсь. Наш район не очень большой, зато зелёный и не сильно пробистый, в отличие от центра. Зеленоград, маленький аппендицит на северо-западе Москвы, если взглянуть на карту.  Обидно только одно: каждый поход в театр в нашем случае превращается в квест под названием «Успей на Электричку». Театральные постановки заканчиваются около одиннадцати, и последняя электричка примерно в это же время показывает свой хвост. И поэтому мы, как дикари, минуя поклон, рвёмся в гардероб, чтобы успеть на метро и на пригородный поезд. В общем, концовка даже самой прекрасной пьесы всегда оказывается смазанной. И возможно, и по этой причине мы не очень часто, а если честно, то редко, очень редко ходим в театр.

А тут недавно мне в школе предложили билеты в наш местный театр «Ведогонь». И пьеса была подходящая, «Бесприданница», по Островскому. Мне, как одиннадцатикласснице она была просто доктором прописана. Одна проблема –  мой братишка шестиклассник, всегда со мной. Он мой любимый хвостик. Но проблема оказалась решаема: библиотекарша, которая заведовала раздачей приглашений, вошла в моё положение и дала второй билет.

После уроков мы побежали в магазин и купили букет цветов для артистов. Долго мучались, во что обернуть хризантемы, чтобы они предательски не хрустели до окончания спектакля, и пришли к выводу, что лучше всего подойдёт  фетр. Букет получился довольно богатый. Но в кое-том веке мы могли остаться на поклон и наконец-таки отблагодарить актёров за их игру, и поэтому мы не скупились.

Да, мой братишка, Викентий Васильевич, он же Кеша, он же Кеня, он же Викенюшка, классный парень, вот только ему всего одиннадцать лет, и сможет ли он понять смысл спектакля, всю глубину драматургии произведения, игру чувств и иронию ситуации? А если честно, меня волновало, сможет ли он просто высидеть два с лишним часа не скуля, что хочет сначала пить, потом писать, а в завершении и вообще запроситься домой. Но я не ищу простых путей. Идём вдвоём в театр, значит идём.

Когда мы пришли в зал, мы были удивлены количеством мест. Там было всего семь рядов. А наши билеты позволили нам вольготно расположится на втором. Сцена как на ладони. Прозвенел третий звонок и в зале выключился свет. Представление началось. Звуки музыки, гудение пароходов, крики чаек заполнили пространство. Один за другим на сцене стали появляться герои. Двое первых ввели нас в курс дела. Они непринуждённо сидели и разговаривали, при этом попивая чай,  им прислуживал человек, а выносил всё на сцену молодой повеса с огроменными глазами и взъерошенной чёлкой. Когда на сцену врывался этот молодой актёр, зал потихоньку похохатывал и мой братишка тоже был  в этом числе. Действие развивалось, а я, иногда поглядывая на братишку, приятно удивлялась его увлечённости. Он сидел не просто тихо, он, казалось, растворился в спектакле.

Антракт. Сначала мы сидели в зале, но потом Кешка всё-таки уговорил меня сходить с ним в буфет. И именно там я совершила роковую ошибку: не знаю почему, но я поддалась уговорам брательника и купила-таки ему газировку. Почему ошибку? Слушайте дальше.

После третьего звонка мы сидели на месте и с нетерпением стали ждать развязки. А перед уходом на антракт главный герой обманом уговорил Ларису Дмитриевну ехать с ними за Волгу. Молодая и наивная девушка, поверив уговорам лжеца, сбежала от мамы и жениха. И вот сцена. Крики чаек, музыка, горят огни. И в этом празднике жизни мы видим Ларису Дмитриевну. И тут в зале раздаётся громкий хлопок. Я сначала не поняла что происходит. Я подумала, что где-то что-то упало. Но звук был подозрительно близко. Я оглянулась, а рядом мой любимый братик со всей силы ударил себя ладонью в лоб и всё-таки не удержался и громким шёпотом прокричал: «Что она творит? дура?! Её же обманывают! Нашла, кому поверить! Дура, ну и дура!» Викентий был так  расстроен, что даже, наверное, и не заметил, как выкрикнул то, что подумал. Хорошо, в зале было темно, и никто не увидел, как я моментально побогровела от стыда. Но ведь до этого всё же было хорошо. Наверное, это газировка так расслабила Кеньку. Я тихо положила свою руку на Кешкину ладонь и дала понять, что всё будет хорошо. Но брат не поверил и тихо спросил: «Точно всё будет хорошо?» Я кивнула головой, думая про себя, будь, что будет, но это будет потом. В это время по сцене в бешенстве бегал обманутый жених и искал своих обидчиков. Но ему попался только пьянчужка-актёришка, которого бросил его барин. Сцена и вправду была смешной. Несчастный Робинзон, прижавшись к стене, нёс явную чушь, чтобы спастись от разъярённого отвергнутого жениха. И тут мой братик стал хохотать так, как могут смеяться, наверное, только дети, –  смело, заливисто, громко. Бедный актёр, игравший жениха, стал улыбаться, а по роли ему было не до смеха. Лицо бедняги боролось, как могло, и всё-таки одержало победу. Викентий явно проникся симпатией к Робинзону, и когда ему стали говорить всю нелицеприятную правду, что, мол, знай свой шесток, кто ты такой, что ты мог поверить, что тебя можно повезти в Париж и что тебя вообще можно пускать в общество. И когда купец плеснул Робинзону водкой в лицо, Кешка, машинально засучив рукава, вскочил на защиту человека. Хорошо, на этот раз я довольно быстро среагировала и успела перехватить столь благородный порыв моего рыцаря.

Спектакль близился к концу, и развязка была неминуема. Я читала это произведение и знала, что хеппи энда не будет. А я пообещала брату обратное. Не зная, чего от него ждать, я пристальнее стала следить за ним. Но после того, как Лариса Дмитриевна умерла со словами, что она всех любит, на глазах моего брата заблестели чистые, искренние слёзы. Стесняясь своих эмоций, Кенюшка вытер глаза и сказал с укоризной: «Что ж ты врёшь!»

Я не успела ничего сказать, как включили свет, начался поклон. Тут мы вспомнили, что купили букет. Я сказала, что Кешка может сам выбрать, кому подарить цветы (надо же было как-то заглаживать свою вину). Викентий встал и подарил букет тому самому малому, который прислуживал в начале спектакля и очень смешно играл свою немногословную роль. Кеня удивил всех, в том числе и самого актёра. А когда я его спросила, почему так, он ответил, что этот парень –  самый честный герой произведения.

Так прошёл наш театральный поход. Как хорошо, что у меня есть такой честный, чистый и эмоциональный братишка. Теперь я знаю, с кем ходить в театр, если ещё раз пригласят.


Малая проза рассказ (2016 год)
18+

Это история о том, как я пыталась заработать на телефон.

Не везет мне с техникой, разбила очередной телефон, который честно отслужил мне год. Нужен новый. Но так как мне уже без пяти минут 18, я решила заработать на новый телефон самостоятельно.

Все лето проработала детским аниматором. Работа классная, особенно мне понравились дети. Я и до этого от них особо не шарахалась, но после более близкого знакомства с ними, поняла, что они и впрямь классные ребята. Все такие разные, но при этом одинаково умеющие быть искренними в своих словах и поступках. В общем, еще больше полюбила эти создания, хотя сама только недавно вышла из их племени. За работу получала копейки, конечно, зато сама. Однако осенью узнала о семье беженцев с Донбасса, которые нашли себе приют у нас в городе, в четырех холодных стенах, не имея там ничего, кроме газовой плиты. Им была нужна СВЧ, так как в семье было двое маленьких детей, которые целыми днями оставались без присмотра и не могли самостоятельно прокормиться.

В общем, все мои накопления ушли на покупку СВЧ для этой семьи... Что ж, им эти деньги действительно были нужнее.

Однако идея покупки телефона не покидала меня и потихоньку становилась навязчивой из-за своей актуальности. А чуть позднее мне снова подвернулась возможность подзаработать! Предложили работу Снегурочкой! Заказов намечалось много, так что накопить на телефон было очень даже возможно. Вот так подфортило! Да еще и с Дедом Морозом просто сказочно повезло! Александр Валентинович, так его звали, оказался очень приятным и интересным человеком. Начнем с того, что своему образу он был верен уже около 30 лет! Да и вправду он был чем-то похож на доброго Дедушку Мороза: глаза горошинками, брови домиком, взгляд жалостливый такой, щенячий прям. Другими словами, в нем сочеталось все то, что вызывает у людей симпатию и умиление) Огромным плюсом к этому было его умение гримироваться. Делал он это профессионально. Да и не удивительно. Он действительно был художником своего дела. У Александра Валентиновича было несколько костюмов, все дорого расшитые камнями, с бархатом, с мехом... просто сказочная красота, в волшебство которой нельзя было не поверить! А еще ради своей новогодней профессии, он окончил курсы актерского мастерства, выучился на режиссера, даже прошел школу Деда Мороза в Великом Устюге! Словом, приятно работать с профессионалами.

Разумеется, рядом с таким Дедушкой должна была быть самая настоящая Снегурочка. Мне очень не хотелось ударить перед ним в грязь лицом, поэтому каждый раз я красилась и причесывалась максимально нарядно, так, что даже под конец праздников у меня отваливались ресницы и выпадали волосы от переизбытка лака и косметики) Но оно того стоило. Плюс к этому, надо сказать огромное спасибо моей маме, благодаря которой я закончила музыкалку и могла вполне себе адекватно спеть "В лесу родилась ёлочка". Оказывается, эта маленькая деталь играет большую роль в создании сказки. Ведь приход Деда Мороза и Снегурочки  – это не просто заказ, а целое волшебство, в котором очень важно не нарушить, не вспугнуть чудо.

К слову о вспугивании. Сейчас расскажу о том, как познакомилась с нашим водителем. Дело было так. Сажусь, значит, в машину перед первым заказом. Смотрю, за рулем что-то темное. Поехали. Гонит на бешеной скорости. Сижу, трясусь. Страшно. И машина трясется. Непонятно, то ли я трясусь из-за машины, то ли машина из-за меня. Но слава богу этот ужас наконец-то закончился. Приехали. Заказ был в ФОКе, детей много, и Дед Мороз попросил Мишу, так звали водителя, он же Элиш, пофоткать нас во время работы,  для отчетности. Ну и представьте себе. Заходят, значит, главные герои торжества, то есть мы, дети, которым лет по 5 по 6, радуются, прыгают, кричат – и тут в зал, который, кстати, был довольно тесный, заходит человек арабской внешности. Среднего роста, но довольно крепкого телосложения. Да еще и с бородой и с черными, как ночь, глазами. Обстановку разряжала разве что шапка-ушанка на его голове, да и то, не особо. Думаю, излишне объяснять состояние родителей, которые вдруг резко потеснились, засуетились и схватились, кто глазами, кто руками, за своих детей.

Ох уж эти современные стереотипы... Признаться честно, мне тоже сначала малость не по себе было. Однако позднее мне довелось пообщаться с Мишей и познакомиться с ним поближе. И знаете, что я вам скажу? Миша – один из самых трудолюбивых людей, которых я знаю. В свои 20 лет будучи студентом он вкалывал на трех работах, водил машину, на которую сам накопил (лям восемьсот, как он сказал), и при этом учился. Он точно не пропадет по жизни. А еще у него классное чувство юмора, да и сам по себе он оказался добрым и хорошим парнем. В общем, благодаря общению с Мишей, я окончательно убедилась, что характер человека никак не зависит от цвета его кожи. Спасибо тебе, Элиш, за это.

 

Ну да это присказка не сказка, сказка будет впереди. Еще больше интересных открытий предстояло сделать непосредственно во время работы.

Так как Александр Валентинович был довольно дорогим Дедушкой, то и заказчики у нас были соответствующие. Помнится, приехали мы на очередной заказ, заходим на участок и видим шикарный такой дом. Нас встретили двое пап, отдали нам подарки и позвали в дом. Только в другой. Оказалось, дом, который мы увидели сначала представлял собой всего лишь беседку. Кирпичную такую беседку -_- , за которой стоял фонтан, за которым стояла клумба, за которой, наконец, стоял огроменный особняк! Вы только представьте себе наши с Дедом Морозом удивленные глаза! Так в добавок к этому, наше шествие по участку сопровождал салют! Салютище! Ощущение было, будто это я тут ребенок, для которого устроили праздник жизни) Красота неописуемая! Более ярких моментов в этом заказе не было. А как же дети? – спросите вы. Да как вам сказать? У нас было много таких богатых заказов, и как-то так получилась определенная закономерность и в моей голове сложилось мнение, точнее наблюдение, что дети в таких семьях, как правило, не блещут особыми знаниями и воспитанием. Как бы жестоко и печально это не звучало. Но они правда казались мне слишком избалованными и заброшенными что ли.

Вот, например, был случай. Работали мы в одной из таких семей. Там было трое детей (все удивительным образом были похожи на маму, только в разных оттенках, и ни один ребенок не мог похвастаться, например, папиными глазами...) и собачка, маленький такой йоркширчик. Ну, значит, все как обычно, Дед Мороз и Снегурочка пытаются развлечь совершенно незаинтересованных ребят, и вот выход моего персонажа. Играем в "сосульки, снежинки и сугробы" (это когда надо изображать соответствующие атрибуты зимы). Дети стоят исключительно в позе ленивой тающей сосульки, с таким же ледяным взглядом. И тут ко мне подбегает этот маленький йоркширчик и начинает со мной играть! Я серьёзно! Когда я говорила "сосульки", он послушно вставал на задние задние лапы и радостно вилял хвостом, чуть ли не подпрыгивая от желания показать огромную сосульку))) а когда я называла снежинки, он тут же начинал кружиться, бегая за своим хвостом с высунутым языком))) ну и, наконец, услышав команду "сугроб", йоркширчик прямиком валился в позу бревнышка и лежал так не двигаясь! В этой маленькой собачонке было больше азарта и радости, чем во всех вместе взятых присутствующих! Это был лучший "ребенок" за всю мою практику!)

Да уж, тот день я еще долго не забуду)) Кстати тогда же мы заехали к другой семье, которая была, скажем так, не из богатых. Они выиграли сертификат на приход Деда Мороза в компании, с которой сотрудничал Александр Валентинович. Они жили в одном из самых неблагополучных районов города, в старой хрущевке, которая вот-вот должна была рухнуть. Подъезд пышил изобилием тараканов и различных запахов. Зато в квартире этой семьи было то, чего не встречалось до этого ни в одном особняке – здесь царила любовь... Соответственно, и детки здесь были просто прелесть)) Их звали Саша и Маша. Саша был старший, ему было уже целых 6 лет. Знаете таких мальчишек-хулиганов? Высоких, рыженьких и дрыщавеньких. Так вот он как раз один из них был. Маленький, симпатичный и безобидный хулиганчик, с ярко-зелеными глазами и игривыми веснушками. Таких ребят почему-то сразу замечаешь, даже когда они из всех сил стараются понравиться. Машеньке же совсем скоро должно было исполниться 4 годика. У нее были светлые волосики и ангельского цвета глазки. Это была очень милая, открытая и до неприличия непосредственная девочка. Имею в виду, что на ней еще пока что не было оков этикета и правильных манер: она вела себя так, как чувствовала, и говорила то, что думала. (Даже завидую ей немного.) Нас еще никогда не встречали с такой искренней радостью! Ребята все рассказывали и рассказывали про то, как прошел их год, что важного случилось в садике, как лепили снеговиков, как украшали ёлку и что очень-очень ждали Дедушку! А еще Машенька отметила, что Саша уже большой, и вообще он скоро в школу пойдет и станет самым умным!))) А когда Дедушка предложил им поиграть, они не совсем правильно нас поняли: ребята начали предлагать свои игры, не давая нам и слова сказать! Но это было не от невоспитанности, а лишь от эйфории, которая переполняла детей) они просто не знали, как еще показать Дедушке со Снегурочкой свою любовь.

– А еще у нас груша в холодильнике есть! – чуть ли не прокричал Саша – Замороженная!!! Прямо как ты любишь, Дедушка! Сейчас принесу!

– Ну погоди, погоди – попытался перехватить инициативу Дедушка – мы к вам тоже с подарками пришли! А ну-ка вставайте-ка сюда!

Тут Санек резко выбежал из комнаты.

– Что это с ним? – спросила я.

– Он писять побежал! – радостно воскликнула Машенька.

Да, вот уж действительно радость у ребенка хлещет через край)) В конце концов мы подарили ребятам подарки, и скажу вам честно, более искреннего "спасибо" я еще не слышала)))

 

Но вновь мой новоиспеченный стереотип о прямопропорциональной зависимости воспитания детей от уровня достатка в семье был сломлен. Мир устроен куда сложнее, чем казалось. И если мне попадались примерно одинаковые семьи, это вовсе не означало, что нужно всех под одну гребенку грести. В общем, поспешила я с выводами. Сейчас сами все увидите.

Но сначала небольшое лирическое отступление. Район был новый, и дом, соответственно, тоже. Заходим в лифт, и с нами какой-то мужчина. Лифт оказался музыкальным, а мы об этом не знали. И вот представьте себе эту немую сцену. Стоим мы с Дедом Морозом в недоумении, не можем понять, откуда звук идёт, думали это у мужчины телефон звонит. Причем музыка еще такая звучала, из ковбойских вестернов: тададааааам там там там тададааааам там там таааам... Ну, вы меня поняли)) обстановка та еще сложилась. Еще чуть-чуть и кто-то должен был вытащить пистолет. Все-таки такая сцена пропадает) А я еще стою и думаю: "Чё он трубку не берёт, стоит весь такой серьезный и молчит. Ей богу странный..."  В общем, когда мужчина вышел из лифта, а звук остался, до нас дошло, в чем, собственно, дело)) Конец лирического отступления.

На этот раз мы попали в довольно богатую семью, точнее сказать, содружество из трех семей. Тут вот какая штука случилась.

Там было пятеро детей, а вот шестой оказался инвалидом по зрению и явно еще по чему-то, потому что в свои 8 лет, мальчик по развитию еле дотягивал до уровня пятилетнего ребенка. В общем, тяжелый случай, так как Максимка и говорил плохо и едва ли держался на ногах. Да, его родители резко отличались от остальных своей усталостью в глазах... Но они его любили, и это было видно. Правда, не могу это объяснить, но это была не терпимость, а именно любовь. Возможно, она выражалась в мелочах: в нежных, а не грубых касаниях, во взгляде, в платочках, которые были у обоих родителей (они подтирали ими слюнки Максимке, потому что он не мог контролировать этот процесс). Впервые такое видела. В других двух семьях детки были здоровые, и они понимали, что Максимка не такой, как все, но при этом также помогали ему водить хоровод, стоять на ножках и угадывать загадки... А подарили Максимке плюшевую собачку) перед заказом мама мальчика попросила не называть подарок, чтобы Максим сам попытался разглядеть и угадать в игрушке черты своего любимого животного. И он угадал! Угадал, даже не дотрагиваясь до игрушки! Максимка радостно и очень старательно воскликнул "Собачка!" и, как мог, похрамывая, подбежал к игрушке, аккуратно взял ее, крепко-крепко обнял, прижал всеми ручонками к своему тоненькому телу и еле выговорил "спа-си-бо"... В этот момент в глазах его родителей на секунду проблеснули слёзы счастья... И я их прекрасно понимаю... Тут нужно помолчать. Пауза.

Кстати нашумевшая в 2016 году эпидемия гриппа и мимо нас не прошла. Были случаи, когда мы заходили в квартиру, и в нос бил запах от изобилия лекарств. Аж дурно становилось. И вот это, кстати, очень печально, что родители так себя вели. Ну правда, это же эгоизм с их стороны. Поставьте себя на наше место. Мы приходим, общаемся с больными ребятами (ясно-понятно, что они в этом не виноваты), а потом разносим остальным детям неприятные микробные бонусы к их подаркам. Ну ведь так нельзя, родители,  согласитесь? Как минимум, предупреждать надо. Просто 31 числа аж два таких случая было. Ну да некогда было думать о болезнях, работы много. В новогоднюю ночь час на застолье с родными и снова за работу, да еще и на улице.

Читала, что в XIX веке девушки капали в глаза атрапин, чтобы взгляд сиял, глаза горели, гусары падали от восторга. Так вот я нашла новый метод, точнее метод нашел меня. Работали мы в новогоднюю ночь в Андреевке. И когда нам сказали "Сейчас вылетит птичка", мне в глаз прилетела хлопушка, реальная такая жар-птица прям. В этот момент я поняла, что ночь предстоит веселая. Еще никогда не чувствовала себя настолько привязанной к Деду Морозу: ни на шаг от него не отходила. Страшно же. Представьте, где-то сто тел, в глазах которых ни капли трезвости. Просто так уж сложилось, что мне ни разу в жизни не доводилось видеть пьяных людей. А тут аж сто штук разом. Любуйся не хочу. Пока Деда Мороза разбирали на снежинки, ко мне "изящной походкой" поскользнула женщина и, пихая мне мятую купюру, жалобно умоляла дать ей микрофон (который вообще у Дедушки был).  В конце концов это создание в желеобразном состоянии дорвалось до микрофона и тут чудо: еле держась на ногах и практически не отдавая себе ни в чем отчёта, женщина вспомнила ВСЮ свою родню и с дикторской артикуляцией передала привет абсолютно каждому, упомянув даже Степана Рахмановича, который ей никем не приходился, но был оочень хорошим человеком, настолько хорошим, что заслужил этот привет.

В общем, я никогда не забуду эту безумную ночь. Глаза горели как никогда и до утра не закрывались, но надо было идти спать, а то еще нужно успеть купить телефон, я же о нем так долго мечтала в конце концов.

Утром.

Ура! Ну, наконец-таки я его купила! Не может быть! Свершилось! Радость еле пробивалась сквозь дикую усталость.

Но остался еще один заказ, последний. Это была самая обычная семья. Там было два брата-акробата и третий еще в животике у мамы. Имена еще такие, Серафим и Святослав. Крепкие такие и здоровые мальчишки. Один темненький, а другой светленький. Действительно напоминали богатырей русских. Правда и богатыри не смогли противостоять гриппу... Опять больные... Соревновались, у кого сопля длиннее и зеленее... Ну е-мое, слов нет, одни эмоции. Поиграли, повеселились, подарили подарки и уже собирались уходить, как глава семейства допустил ошибку всей своей жизни: он дал нам деньги прямо в квартире, на глазах у детей. Не, ну он вообще нормальный, а? Совсем что ль с головой не дружит? Ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах нельзя ломать детям сказку! Это железное правило не только аниматоров, но и родителей! И вот она немая сцена. Дети стоят в недоумении, мы тоже стоим, не знаем что делать. Молчим. И тут Дед Мороз сразил всех наповал одной фразой: "Волшебники денег не берут!" И мы ушли. Вот он! Настоящий профессионал! Пример для подражания! Без шуток. Конечно, не самая приятная нота для завершения новогодней работы, но что поделать.

Выходим на лестничную площадку, а там какая-то бабушка стоит и плачет. Опа. Мы к ней подошли, я спросила, что случилось, и женщина объяснила всю ситуацию. Дело в том, что она одна воспитывает внука, он под Новый год заболел, температура под 40, ни на шаг не отойти. Подарок, соответственно, купить не успела. До этого просила соседа прийти в костюме Деда Мороза, тот согласился, но когда узнал, что мальчик болеет, отказался приходить. В итоге у ребенка ни сказки, ни подарка. Да еще и родителей, похоже, нет. Жалко парня. Ну, что делать? Мы же волшебники, вот и пошли к мальчику, хотя бабушка даже не просила нас об этом. Мальчик оказался очень хорошим и добрым. Правда, дохленький такой: кожа да кости. А по цвету тела едва ли отличался от постельного белья. Только синяки под глазами сияли за километр. Однако, когда мы пришли, болезнь как рукой сняло. Всегда поражалась этой удивительной способности у детей. Как бы плохо они себя не чувствовали, стоит им услышать фразу типа "Завтра можешь не идти в школу" или "К тебе Дед Мороз пришёл" – всё, от болезни ни следа. Вот и в этот раз так же было, радость без границ, ведь как никак настоящие Дед Мороз со Снегурочкой пришли! Счастье, улыбки, все дела. На контрасте с синяками радость в глазах выделялась еще больше. У Матвейки таки состоялся праздник жизни! А подарок... А подарком стал мой новый телефон... Что ж, зато почувствовала себя самой настоящей волшебницей.

Вот так я снова осталась без телефона)) Ну, ничего. Впереди Масленица! Попытка заработать на телефон. Дубль 3. Мотор!

 

Что я знаю о войне.

Вот и пришла весна. После заснеженного и прохладного марта, наконец, выглянуло апрельское солнышко. А вскоре будет май. В этом месяце мы всегда отмечаем большой праздник-День Победы.

Как-то на одном из уроков мы проходили строение солнечной системы, и тогда меня удивило название двух спутников Марса. В переводе на русский язык они обозначают Страх и Ужас. Я тогда задумалась, а почему так? И практически сразу сама себе дала ответ: Ведь Бог войны и есть Марс, а что может сопровождать это массовое убийство, да страх и ужас.

Что я могу знать о войне?  Я смотрю, конечно, фильмы, читаю книги об этом, сопереживаю трагедию людей вместе с героями этих произведений. Но простой разговор на кухне с моим дедушкой перевернул мой мир, заставил меня ещё раз окунуться в переживания участников тех страшных событий.

Моему дедушке, Владимиру Павловичу Самуйлову, в 1941 году было всего четыре годика, но его воспоминания до сих пор не дают ему говорить спокойно о тех событиях, слёзы страха, беспомощности, сострадания постоянно прерывают его рассказы.

Весной, перед началом войны, маленького Володю его мама отправила отдыхать из Москвы в деревню под Смоленском к его бабушке и дедушке. Весело носилась ватага ребят по деревенским улочкам, жгли костры, ловили рыбу, играли в «бабки». В общем проводили время как все дети того времени. Но тенью чёрного ворона накрыло их известие о начале войны. Были ещё живы свидетели и участники предыдущей войны и поэтому все понимали, что победа скорой не будет.

Деревня располагалась в «Волчьем углу» - это значит, она была тупиковым поселением, туда дороги шли, а оттуда нет. На Смоленщине было развёрнуто партизанское движение и поэтому фашисты целиком уничтожали такие деревни, чтобы не помогали нашим бойцам. Немцы ворвались в деревню, как страшный сон врывается в детские ночные видения, но как маленький Володя не пытался проснуться и стряхнуть с себя этот ужас у него ни чего не получалось. Какое-то время деревня переходила из рук в руки- с утра были советские войска, ночью немцы и наоборот. Так продолжалось много дней. Жители прятались в погребах, еды не было. А есть хотелось и вот маленького Володю, как самого младшего, посылали с большой миской к полевой кухне фашистов. Иногда ему давали обмылки чана, которые оставались после каши, но и этому были рады. Но чаще, немецкий повар со всего маху бил малыша по голове поварёшкой, что его очень веселило, а мальчишечка весь в крови и ссадинах возвращался в погреб. Месяца через два фашисты решили очистить поселение. Времени на сборы никому не дали. Всех выгнали на улицу кто в чём был и обобрав деревню (брали всё что можно было съесть) погнали в сторону ближайшего села. Дорога шла через болото по специально настланным брёвнам, но в некоторых местах «дорога» была разобрана и виднелась чёрная вода, способная утащить на дно болота. Но фашисты быстро решили эту проблему. Они подводили к этому месту людей- мам, бабушек, девушек – и расстреливали, заполняя гать человеческими телами, и заставляли идти остальных по только что родному и любимому. Но людей гнали не только стволы автоматов фашистов, но страх и ужас и наверное желание выжить и отомстить. Людей гнали несколько дней, через три деревни и останавливались лишь тогда когда уставал конвой. Когда пришли в большое село всех оставшихся жителей деревни загнали в  сарай. Малыш уже не плакал, никто не плакал и не причитал – все понимали, что это их последняя ночь. Старики и те немногие мужчины, которые были вместе со всеми тихо, очень тихо пытались разобрать стены постройки. Разбирали голыми руками. Даже сейчас много лет спустя мой дедушка помнит, как белели белые фаланги пальцев, оставшиеся без кожи и мяса - этими косточками мужики продолжали тихо, очень тихо отдирать доски. Никто уже не плакал и не причитал. Все тихо ждали. И вот с первыми лучами солнца, когда надежда на освобождение таяла со скоростью расцвета, раздались выстрелы. Спустя минуты, которые тогда казались вечностью, двери сарая отворились и маленький Володя увидел ангелов, карающих его обидчиков. Только спустя время малыш понял, что это были бойцы Красной Армии в белых маскировочных халатах, на лыжах и, поэтому казалось, что они летели и только белый пушистый снег клубился возле них, создавая пелену не позволявшую видеть их ноги и было полное ощущение, что сами ангелы спустились с небес, чтобы отомстить за страдания и маленького Володи, и его бабушки, и дедушки, и других людей, и что теперь всё будет обязательно хорошо и никогда, никогда не будет выстрелов, бомбёжек, криков и плача. Но, к сожалению, это ещё  была не победа. Смоленщину освободили. Война продолжалась, продолжалась в похоронках, которые безжалостно били по матерям, по детям, по жёнам, не щадя ни кого, как в начале войны фашисты.

А маленький мальчик Володя, когда вырос, стал военным и даже после войны он боролся с теми, кто хоть как-то покушался на мир и спокойствие нашей страны, у него много медалей, но больше всего ему дорог орден «Красной Звезды», который он получил после задержания опасного резидента. Сейчас Владимир Павлович, подполковник ФСБ в отставке, а по совместительству мой дорогой и любимый дедушка.

Я очень благодарна всем тем людям, которые ценой своей жизни, как бы пафосно это не звучало, дали нам возможность сейчас жить и знать о войне только из книг, фильмов и рассказов.

 

Куратор Белянкина Светлана Васильевна

Рассказ
«Шапка-ушанка»

Вот и наступило долгожданное лето. Пора экзаменов позади. Я не без труда закончила девятый класс и даже сдала все ОГЭ на отлично. Впереди долгожданный отдых.

Проснувшись утром, я поняла, что давно не наводила порядок в своей комнате. И собравшись с духом и скрепя зубами, заставила себя встать и начать уборку. Первым делом я все вещи вывалила из шкафов на пол. Но не успела я начать разборы, как в дверь позвонили.

Я была очень рада видеть свою давнюю подругу Кристину. Мы не виделись почти год, она уезжала на учёбу, а на каникулы вернулась домой. Не очень удобно было приглашать её в свой беспорядок, но и не стоять же на пороге. Однако, Крис спокойно отнеслась к хаосу в моей комнате и даже предложила свою помощь. Мы сели на диван и за разговорами стали разбирать мои вещи. Многие из них отложили в отдельную стопку на отдачу, так как я из них безвозвратно выросла, а мой младший братик вряд ли согласился бы донашивать мой гардероб. Что-то я решила выкинуть смело, бросая в отдельную кучу. Было весело. Мы много шутили и смеялись. И тут Кристине попалась меховая шапка-ушанка. Она, кривляясь, примерила её и, сказав, что модель устарела, кинула шапку в кучу на выбрасывание. Я бросилась к ушанке и, обняв её, начала гладить мех, как бы извиняясь за подругу. Ничего не понимая, Крис вопросительно посмотрела на меня.

А у меня перед глазами начали проплывать недавние воспоминания.

Декабрь в этом году выдался на удивление мягким и теплым. Все были одеты по-осеннему. И может поэтому, а может ещё по какой-то причине, мы с братиком обратили внимание на маленького мальчика в подземном переходе. Мы как всегда шли с Кешей на занятия и увлечённо обсуждали какую-то тему, держась за руки. А этот малыш лет шести стоял и смотрел на нас. Он был укутан в большой тёплый шарф, а на голове была большая меховая шапка-ушанка. Когда мы поравнялись с ним, невозможно было не заметить его огромных голубых небесных глаз, которые он не отводил от нас с братиком. Мы остановились. А он подошёл к нам и взял меня за руку. Я спросила, где его мама и как его зовут. На что узнала, что нашего нового знакомого зовут Петей, а мамы нет. Я сжала его маленькую ручку в своей руке и поняла, что он нам поверил и мы должны, просто обязаны помочь ему. Я взяла Петю с одной стороны, а десятилетнего брата с другой, и так мы пошли искать маму. Малыш охотно говорил с нами, рассказывал, что он любит рисовать, смотреть мультики и играть с самолётиками. Кеша тоже любит самолёты и на этой теме они быстро нашли общий язык. Но как только заходила речь о родителях Пети, он говорил, что их просто нет и всё. Я не очень знала, как поступить, и поэтому решила отвести найдёныша в ближайшее отделение полиции. Но когда Петруша увидел людей в форме, он расплакался. Мне стало больно на него смотреть, и я пыталась, как могла, успокоить его. А в отделении Петю встретили, как родного.

-Ну, что, опять сбежал? - ласково сказала женщина, инспектор по делам несовершеннолетних, к которой нас направили.

-Что значит «сбежал»? - переспросила я.

- С недавних пор, Пётр Дерябин – наш постоянный клиент. И как он умудряется сбежать, не понятно. Ведь там охрана, врачи, медсёстры... Куда они смотрят? За семилетним малышом не могут уследить. Третий раз за месяц убегает. Спасибо, добрые люди приводят. Вот и вам ребята спасибо, что не прошли мимо.

Вроде бы меня благодарили, а меня терзала мысль, что я предала, сдала маленького мальчика, который так нам поверил. Ведь если он сбегал, значит там, откуда он бежал, ему было плохо, возможно, его даже обижали. Но Петя не отодвинулся от меня, а наоборот вцепился мне в руку и прижался ко мне, и от этого становилось ещё больнее. Какое чудовищное ощущение, когда тебе так верят, а ты ничем не можешь помочь.

- Почему с ним должны быть рядом врачи и медсёстры, а не родители? Может, мы сможем помочь Петеньке? – сказала я, не надеясь услышать ответа.

-Да нет у него родителей, а живёт наш Петенька в хосписе. У него рак мозга.

И тут Петенька снял свою шапку, и мы увидели маленькую лысую головку, и от этого глаза казались ещё больше и синее.

Я не готова была услышать эту правду. Я сидела, смотрела на малыша, а из глаз ручьём текли слёзы. Я не должна была так себя вести, но я ничего не могла с собой сделать. И тут Петя стал меня успокаивать и гладить по голове, как маленькую.

-Петя, Петенька, - еле сдерживая себя, чтобы не разрыдаться, спросила я – Зачем же ты убегаешь? Ведь тебя там лечат. Тебе ведь может стать хуже. Зайчик, зачем?

-Не плачь, я не просто так сбегаю. Я не хулиган. И только тебе я сейчас скажу правду...-Петруша перешёл на шёпот и еле слышно, быстро заговорил – Сейчас декабрь, и я видел по телевизору, что по городу ходит Дед Мороз, а у меня к нему очень серьёзное дело. Я знаю, что если он не сможет помочь, то никто не сможет. Понимаешь?

-Конечно, понятно. Слушай, Петь, давай договоримся, ты сейчас едешь в больницу (слово «хоспис» я не могла произнести, не сочеталось оно у меня с этим малышом), а я поговорю с родителями, и мы что-нибудь обязательно придумаем. Договорились?

Петя отсел, как-то по-взрослому посмотрел на меня и, протянув руку, сказал, что договорились. Мы обменялись рукопожатием, и мы с братом пошли домой, всё равно на все занятия мы уже опоздали.

Всю дорогу мы шли молча, крепко держась за руки. Я думала: «Как хорошо, что у меня есть брат, мама, папа, а у этого бедного малыша никого нет, ему даже поделиться тайной не с кем, да ещё такое заболевание…» Не знаю, о чём думал мой братишка, но судя по тому, как он сжимал мою руку, наверное, его тоже посещали те же мысли.

Придя домой, первым делом мы всё рассказали родителям. Посидев и подумав, мы решили  свозить Петю в Измайлово в резиденцию Деда Мороза.

Пришлось повозиться с документами, но всё-таки наша затея удалась. Надо было видеть глаза Пети, когда он увидел Деда Мороза. Казалось, они начали отливать бирюзой и как-то по-особенному светиться. Мы долго уговаривали Петрушу снять его шапку-ушанку, но всё безуспешно. Прижавшись ко мне, он сказал, что стесняется, что он без волосиков. На что я ответила, что очень многие кинозвёзды тоже без волосиков, и они многим нравятся.

-А ты не будешь меня стесняться? - спросил, заглядывая мне в глаза, малыш.

-Что ты? Я тебя всегда буду любить, каким бы ты ни был! - искренне ответила я.

Петруша снял свою шапку и доверил мне нести её. Он подошёл к Деду Морозу и, попросив всех отойти, долго о чём-то с ним говорил.

Когда мы ехали обратно, Петенька светился от счастья. И мы все были уверены, что теперь любая напасть обойдёт нашего Петю стороной, и всё будет хорошо.

Но на этом наша дружба не закончилась. И я, и братик, и мама, и папа – мы все ездили к Пете в больницу, и даже Новый год провели вместе. И в этот праздник под ёлкой лежало три подарка. И Кешке, и Пете подарили самые настоящие модели самолётов, и мальчишки ещё долго жужжали, изображая рёв двигателей, и бегали по квартире, выставив самолёты перед собой, и представляли себя пилотами высшего уровня. А когда наши ассы устали, они уснули в обнимку со своими игрушками.

Казалось, все идёт на лад. Родители начали говорить о том, что надо усыновить Петю после выписки. Мы и вправду здорово сдружились. А когда мы приходили в больницу, Петя бежал навстречу и кричал, что к нему пришли сестра и брат.
Но как-то вдруг Пете стало хуже. Он стал часто терять сознание, начала опять болеть голова, и ему назначили химиотерапию. Прозвучало страшное слово «рецидив». Мы всё время были рядом. Петя уже не бегал, а лежал. Из его тоненькой шейки торчал катетер, и через него всё время вливали какие-то растворы. Однажды ему стало совсем плохо, и он позвал меня. Я села рядом на кровати и, как и при первой встрече, не могла остановить свои слёзы.

-Петя, Петенька, Петруша! Пожалуйста, держись, ведь мы тебя все так любим. Ведь ты загадал у Деда Мороза желание, и оно обязательно сбудется. Ты обязательно поправишься! Слышишь, ты просто обязан! Ведь все желания должны сбываться!

- Катюша, пожалуйста, не плачь - почти шёпотом сказал Петя – все желания сбываются. Просто я пожелал, чтобы у меня появилась семья. И я очень рад, что у меня есть сестра, брат, папа и мама. Меня никогда и никто так сильно не любил, как вы последние три месяца. И я никого так не любил, как вас. Моё желание сбылось.

Вскоре Пети не стало. А медсестра передала мне шапку-ушанку, добавив, что Петя сказал, что может доверить её только мне.

И вот я стою посередине комнаты в обнимку с шапкой, глажу её и плачу. А Кристине я всё расскажу потом, когда успокоюсь.

Адамович Екатерина (27 лет, г. Вологда)

Рекомендовано для обсуждения в рамках литературного семинара.

                                               ***

Почему – то неласково встретил меня мой Город,
Огрызаясь химерами, спящими под асфальтом...
Недовольство их падало серым дождем за ворот.
Их ужимки насмешливо ждали в церковной смальте.
Сотни тысяч людей по Нему истомились жаждой, -
Вопреки и химерам, и снам, и погодным спорам...
Он устал быть со всеми, вычерчивать след за каждым.
Он хотел бы вернуться в гранит, небеса и море.
Потому что он помнит момент своего Явленья –
Кровь строителей тонко стекла под его фундамент,
Кровь оставшихся слабо струилась по синим венам, -
И была тишина. И звучали вода и камень.
А теперь он расколот на мифы, эпохи, лица.
Из речных отражений, мостов, площадей, историй
Он пытается склеиться, пробует возвратиться
В одиночество целости, хаоса и покоя.
И химеры хотят улететь, первозданность слыша.
Он же должен остаться, двуликий Ловец и Сторож, -
Удержать за плечо от безумных полетов с крыши.
...Город создал людей. И они сотворили Город.

 

                                  Всефонарие

Я иду. Фонари принимают меня в свой купол.
В этом куполе дождь приобрел очертанья арки.
Последождие: блики, свивая дорожные жгуты,
Все попытки вселенских страданий сведут насмарку.
Посмотри-ка, а Город-то! Словно из ярких мазков он,
Слабо светятся зелень и белый кирпич строений,
И симфония звездно светящихся ночью окон
Под фонарными сводами – ласточкой, откровеньем.
Разве можно представить, что Город – обесфонарен?!
Ведь вздымаются тяжко небесные ребра-звезды,
Аритмия фонарного света – залог, что открыты ставни,
Защищая от ночью построенных тяжких сводов.
Подойди к фонарю – он ведь ждет в зазеркальной грани,
Посмотри же на Город, расцвеченный легкой кистью:
Акварельный закат, в коем тушью расплеснуты зданья,
Голоса и моторы, собаки, и дети, и птицы…

 

                                ***

Истончится шерсть довольно быстро.
...Под ладонь – и холодит касанье.
Я лишь нить, тонка и серебриста.
...Ждет канва, окрашенная чаем.
Прялки колесу дано крутиться.
Мне – ложиться ровными рядами.
Говорят, что прялка значит вечность.
Я же знаю лишь свое мерцанье,
Прошиваю земли сотней речек.
За стежком стежок - постройка зданий...
Я могу соперничать успешно
С Ночью, сшитой Млечными путями.
...Сквозь канву пройду под легкий шорох,
Из ушка иглы скользнув прохладно.
Прялка – Бесконечность? О, не спорю.
Нить – должна закончиться однажды.
Я не знаю, хватит ли, как скоро –
Лишь скольженья отдаюсь соблазну.
Прялка - круг? Моя конечна тонкость.
...Мне стежок, волной идущий, важен.
Пальцы греют – так, как грело солнце.
Льном росла – была до солнца жадной.
...Как струна, беря аккорд негромко,
На канву ложусь крестообразно.

 

                                  ***

                       Серебряный век

Р. Н.И.
В смешении вещей и силуэтов,
Словес, и слов, и мрачных пустословий,
Абсурда балаганного с балетом
И классики с бесклассовостью нови,
В единоличьиморд и светлых ликов,
Не – лиц и лиц необщих выражений,
Меж сказов перехожего калики
И выкриков: «Я гений! Гений! Гений!»,
В раздумьях вечных – кланяться иконе
Иль с топором метнуться в подворотню,
В сплетеньи ясных струн и шпаги звона
С тычком штыка и выстрелом неточным,
В пожаре крови, что людей братала,
И серебретяжелозмейной вьюги,
В холодном блеске глаз и серой стали,
В свечении крестов, что есть на людях,
В предчувствии возмездия и ломки,
Предсмертных хрипов, первых детских криков, -
Рожден был век, серебряный и звонкий.
Рожден был век луны и Эвридики…

 

                                    ***

                                Феникс

Два болью сведенных янтарных крыла
Опять опадают седеющим пеплом.
Я... я не хочу возрождаться. Зола
Мечтает уже разлететься по ветру.
Но время сжимает кольцо за кольцом,
И даже планеты меняют орбиты.
Меняются люди, что шли за огнем.
Уставшую птицу зовут архетипом.
Я - символ и вечности и чистоты,
И вновь зажигаю лампады столетий
Огнем беспримесным, а искры-мосты
Проносят слова от поэта к поэту.
Возьмите же кто-то в живую ладонь
Мой пепел, развейте над полем - тихонько...
Последняя жизнь! - светящийся лен,
Прохладные звезды и возглас ребенка.

  
Юродивый
(этюд)

Порвалась дней связующая нить -
Как мне обрывки их соединить?

У. Шекспир

1.
Я успешно играл юродивого, смеясь, радуясь и дергая за нити, на которых был подвешен – чтобы играющий в меня Бог пошатнулся. Но в конце концов я обрезал эту бечеву – ножницами очередного перекрестка, выбирать на котором пришлось бы не мне.
А ведь люди пытались убедить себя, что это я играю в Бога.
2.
...Земляника и дикий клевер. Безудержный – до боли – покой. Тишина.
Я слишком долго ее просил.
3.
И вот свобода – свобода от дара. От нитей. От людей. От полубезумного смеха. От медных копеечек.
Для - ?..
Что дальше?
Неужели меня снова обманули, и за свободой стоит пустота?
Не спрашивайте, как я искал ответа на эти вопросы.
Я вдыхаю аромат сосновых игл, падаю на спину и снова смеюсь детским смехом.
4.
Молитва юродивого
...Пусть, пусть они вдыхают запах сосновых иголок, как я, и смотрят наверх. Дай сил им, Господи, играть с детьми и мудрости плакать, когда радостно смеется юродивый. А еще - пускай у них внутри поселится клубок из сухих перепутанных стебельков травы и солнечных лучей. Хорошо бы они не забывали подавать мне мою копеечку и не отбирали ее после, Боже, потому что для них это... это... Почему они не улыбаются, даже тот, распятый, улыбался... Где мои ниточки, Господи, почему ты разрешил мне оборвать мои ниточки? Я теперь не знаю, куда идти – потому что я один, а это плохо, когда человек один, и он упал, и другого никого нет у него, чтобы помочь подняться. Верни мне мои ниточки, и людям тоже, а лучше отойди от нас, Боже, и научи жить без веревочек, но будь рядом, вдруг кто споткнется, и мы будем верить в Тебя. Аминь.
5.
И я теперь все еще пытаюсь уйти с той поляны, где пахнет земляникой и диким клевером, где солнце плавит кору сосен в янтарь и где все еще лежат обрывки моих нитей.

Андронов Юрий (17 лет, г. Вологда)

Рекомендовано для обсуждения в рамках литературного семинара.

Старому другу с разбитым сердцем

Часами тянутся мгновения,
Когда ты ждёшь её ответ.
Но он придёт. Она без сожаления
Ответит: чувств к тебе в ней нет.

Не убивайся, старый друг, нет, нет.
Я тоже долго плакал и стенал.
Побереги души порыв для худших бед.
Они придут, поверь тому, кто уж от них страдал.

Мой милый друг, ведь я тебе соврал:
Тебя хотел я успокоить,
Нет хуже ничего письма, которое писал
Впустую. Она тебя не стоит.

И снова лгу тебе напрасно.
Она твой милый идеал.
Ведь не любимым быть тогда ужасно,
Когда любовь свою ты бросил на алтарь.
29.12.16

 

Поэт

Безвинно погибнет поэт,
Любовью твоей поражённый.
Но ты не печалься, нет, нет.
Вины твоей нет. Он – прокажённый.

Однажды муза его избрала
Носителем редкого дара.
Но знала она, что его прокляла,
Избрала носителем ада.

Всю жизнь его она обрекла
На страданье и вечные муки.
Пророком людей его нарекла
И едкое слово вручила в руки.

Ты музой стала его,
Хотя ты об этом не знаешь.
И жизнь без любви твоей для него,
Как кричать: “Ты меня убиваешь!”

Безвинно погибнет поэт,
Любовью твоей пораженный.
Но ты не печалься, нет, нет.
Он умрёт непрощённым.
28.01.17

 

Потомку

Мой юный друг, храни любовь в секрете!
Не выдавай заветной тайны никому.
И если есть объект любви в примете
О чувствах не рассказывай ему…

Пусть будет трудно поначалу,
Но должен ты хранить секрет заветный свой.
Поверь, так будет лучше, понимаешь?
Не обожжешься больно ты, как предок твой.

И если знаешь ты, что всё неразделённо,
Похорони в душе любовь свою.
Решенье это лучшее, определённо.
И ничего не будет страшно сердцу твоему.
30-31.01.17

 

Весна

Кругом весна, и всё цветёт.
Кругом весна, и всё поёт.
Кругом любовь. Душа моя
Поёт, поёт, тебя любя.

И небо, ясностью глубокой,
И поле, вольностью широкой,
И воды, синевой холодной
Передают тебе привет свободный.

А юная трава восходит,
А жизни волны вновь приходят,
А песня свежая играет.
И всё, любовь моя, тебя встречает.

Ты знаешь про мою любовь.
Ты слышишь? Песни будоражат кровь.
Ты видишь? Всё цветёт вокруг.
Весны надежда - новый друг.
28.04.17

 

Вологде

Бело-желтая колокольня –
Серебристый купол вдали.
Я люблю этот город стольный.
Не зажглися ещё огни.
Веют свежестью ночи деревья,
И смотрю на всё это теперь я.

Как близка мне эта “деревня” –
Город этот, где сердце моё,
Где шептали мне песни деревья,
Где могу я забыть обо всём.
Не стыжусь этой лирики светлой,
Я душой буду с городом этим.
12.06.17

 

***

Без тебя мне плохо,
И с тобой не легче.
Я люблю тебя до последнего вздоха.
Я люблю тебя с первой встречи.
Но, увы, злой рок вечен,
И над этим чувством зажгут свечи.

Без тебя в сердце боль,
А с тобою тоска.
Я устал играть радости роль.
Я устал до боли в висках.
Душу жмут в тисках.
Мне предсмертная радость близка.
11.05.17

Два стихотворения

I
Тёмную гладь воды
И стрекотанье кругом.
Редко заметишь ты
В круговороте мирском.

Надо порой оторваться
От этих суетных бед.
Надо бы повстречаться
С местами жизни, поэт.

Там ты вновь обретёшь
Смысл всех своих лет.
Там ты впервые найдёшь
На вопросы жизни ответ.

II
Вологда гладь простирает,
Разлившись широко вокруг.
Радостно друга встречает,
Радостно встретит подруг.

Много людей одиноких
Часто встречаются с ней.
Множество душ широких
Воспитано рядом с ней.

Что там таится под рябью
Мелких коротких волн?
Ещё час разгадки
За мной не пришёл.
7.05.17

 

Нищий

Вспоминается мне начало моей юности. Я шёл домой. Был зимний вечер. Январские каникулы. Главная улица города была ярко освещена праздничными желтоватыми огнями. Это была настоящая, уже редкая для того времени, зима. Смесь песка и снега скрипела под ногами. То тут, то там метровыми кучами возвышались пушистые сугробы. Даже в теплых зимних ботинках пальцы ног замерзали, а мороз слеплял глаза.

Не смотря на то, что было довольно поздно, и холод пробирал до костей, людей на улицах было много, при том никто никуда не спешил. Некоторые фотографировались на фоне нарядных ёлочек и больших разукрашенных витрин, другие просто гуляли и громко смеялись. Хорошее настроение передавалось по воздуху каждому человеку.

Среди этого праздника жизни я заметил на менее освещенной стороне улицы человека. Это был нищий. Казалось, он сам чувствовал себя лишним, стеснялся этого, именно поэтому он стыдливо присел на выступ стены старого книжного магазина, на который обращали меньше всего внимания. Нищий не был похож на пьяницу. Этот человек напомнил мне старого русского богатыря Святогора. Высокий, но от старости и невзгод ссутулившийся, когда-то широкоплечий, он протягивал к прохожим трясущуюся от холода руку в разорванной перчатке. Старик был в заношенном и затертом пальто, висевшем на нем как мешок. У этого богатыря была седая окладистая и густая борода, доходившая ему до середины груди. Его лицо как будто выражало все тяготы, которые перенёс простой и бедный русский народ.

Мне стало его жаль. Я достал из внутреннего кармана куртки кошелёк и заглянул в него. Там лежало пятьсот рублей, довольно большая для меня тогда сумма. Я подошел к старику и осторожно положил ему в руку эту купюру. Он воспаленными и слезящимися глазами посмотрел на руку, а затем на меня и дрожащими губами почти прошептал: «Спасибо».  В этот момент я одновременно чувствовал радость, смущение и,  почему-то, стыд. Может быть, я боялся привлечь излишнее внимание, а может быть и потому, что добродетель стали воспринимать как фальшь и позёрство. Услышав благодарность, я пошел прочь. Не успел я отойти на двадцать шагов, как до моего слуха донеслись крики: «Что ты здесь делаешь? Чего ты тут забыл? А ну пошел отсюда, пока я милицию не вызвала!» Передо мной предстала следующая картина: работница книжного магазина кричала на нищего, а он, казалось, ещё больше стыдился себя. Услышав про милицию, старик помрачнел и, с трудом встав, захромал в противоположном от меня направлении. Эта сцена привлекла десяток любопытных зевак, которые сразу же разбрелись, как только она закончилась. «Зачем она его прогнала? Он же никому не мешал…» - с этими словами мимо меня прошла супружеская чета.

Он же никому не мешал…

31.10.16

Гниль

I

Зелёные влажные волны крапивы за окном колыхались неровными гребнями под порывами холодного осеннего ветра. Ни о чём не хотелось думать. Горько сжималось что-то внутри от вида умирающей природы. Ему казалось, что весь мир настроен против него, и среди миллиардов людей, живущих с ним в одном мире, нет ни одного, кто бы мог понять его мысли и чувства. Он стоял на той пограничной линии в жизни, где душа подвергается тяжёлым испытаниям, где теряют надежду и смысл жизни, где хотят прекратить свое существование. Многие не выдерживают этого испытания души и остаются сломленными навсегда. Другие теряют жизненные ориентиры и мораль и начинают гнить. Таким был и Он.

Всю свою жизнь Он был под опекой родителей. Из него пытались сделать модель идеального ребёнка: послушный, лучший в учёбе, лучший везде.

Он отличался любознательностью и дружелюбностью, и хоть много знал для своего возраста, но был очень простым, наивным и неиспорченным ребёнком. Он не знал никаких ругательных слов кроме «дурак». Единственное, что испугало его родителей, когда он был маленьким, это неконтролируемые вспышки агрессии, во время которых Он пытался уничтожить своими маленькими четырехлетними ручками всё, что находилось вокруг. К счастью, эти приступы лечились, и даже очень хорошо лечились обычными таблетками для улучшения работы мозга и снижения агрессивности подростков. И вскоре об этих инцидентах все забыли.

Как и все дети в семь лет Он пошёл в школу, в своё первое общество. Первые два года обучения он не менялся: был тихим прилежным учеником. Но, как и во всяком коллективе (даже таком юном) есть уже развращённые бескультурные люди, главной задачей которых является развращение и осквернение идеалов других людей. Он был под их влиянием в том самом возрасте, в котором начинает пробиваться росток собственного осознания и понимания мира. Но новому растению не суждено было стать здоровым и крепким. Из-за мягкости характера Он становился частой жертвой насмешек. Всё это продолжалось несколько лет…

II

Тонкие капли беспрестанно разбивали гладь воды на асфальте. Водосточные трубы захлебывались потоками низвергающегося из них жидкого хрусталя. Сырая жирная земля уже больше не могла впитывать влагу.

Так же как природа пресытилась осенней водой, так же и Он пресытился знаниями, которые не вызывали у него того детского восторга. Он рано стал читать взрослые, показывающие все язвы мира, книги и рано стал видеть ложь, лицемерие и грязь вокруг.  Всё это породило в нём цинизм и внутренний страх к людям. Яд знаний не научил его разбираться в них. Он острее ощутил одиночество и непонимание со стороны окружающих. Не с кем было поделиться мыслями, переживаниями, обидами и всем тем, что выжигает изнутри. Он стал замыкаться. Его родители, слишком поздно заметившие свой промах, пытались его исправить, до конца не зная как это сделать. Самым действенным методом они считали крики, лишения и запрещения заниматься каким-либо делом. От этого в их семье происходили частые скандалы. Чтобы избежать новых приступов агрессии в свой адрес, Он стал лгать. Маленькая ложь порождает большую. Родители перестали ему доверять и стали узнавать всё в обход него, роясь в его вещах и читая его дневники. Однажды Он это заметил. Его злости не было предела. Он ругался, кричал, и пытался всё разрушить. Он мог ожидать предательство ото всех, кроме родителей. Он стал молчать и постоянно думать, перестал записывать или рассказывать кому-либо то, что его волновало.

Люди заметили, что накопление эмоций внутри ведёт к болезням, как к душевным, так и к физическим. У него появились боли в сердце и желудке. От них Он стал озлобленнее и пугливее. После того, что ему сказали врачи, ему стало не по себе. Он стал мнительным...

III

Уличные фонари десятками маленьких тусклых солнц освещали свои крохотные мирки, лежащие под ними. Редкие лужи покрывались тонкой плёнкой льда. На улице было тихо и безлюдно. Казалось, что кроме тебя никого в этом мире нет. Все вымерли.

Он полюбил такие вечера, когда можно бродить абсолютно одному и думать об отвлечённых или глобальных вещах. Всё чаще и чаще Он слышал в школе и на улицах непристойные пошлые шутки, которые иногда перерастали в откровенное глумлении над тем, что дорого высокоморальным людям. Поначалу Он кривил рот, когда слышал такие шутки. Но со временем Он начал привыкать к ним. Такие шутки стали неотъемлемой частью общества, в котором Он находился. Ему стало интересно. Он всё больше и больше увлекался этим.

Он до конца открыл для себя мир чёрного юмора. Он смеялся над тем, над чем нельзя смеяться, над чем опасно смеяться, но это его не останавливало, потому что он не понимал из-за чего это запрещено. Он перестал понимать человеческую мораль. Он не понимал гуманности. Он не понимал всего, что пытались привить ему родители.

Те, кто знали его давно, едва ли замечали перемены внутренние, но они видели яркие перемены во внешности: Он вытянулся, тонкие мягкие волосы появились на его подбородке, но самое главное – Он сильно похудел. Причина этому та же, по которой близкие не видели внутренних изменений – лицемерие, а точнее то, что Он стал скрывать свои чувства. Сначала ему давалось это очень тяжело, но чем больше Он разочаровывался в людях, тем лучше это получалось.

Он сблизился лишь с небольшой группой людей, но называть друзьями мог только двух человек. И вот, однажды произошёл такой диалог:

- Что-то ты совсем ссохся, – сказал друг.

Он рассмеялся:

- Смотри! - Он задрал клетчатую рубашку, - Я похож на скелет! Я иссушил себя! Я гнию и душой, и телом!

Его рёбра торчали сквозь тонкую кожу, впалый живот неровно дёргался при дыхании. Его взгляд был похож на взгляд безумца. Но вдруг он потух.

- Как я устал от всего этого, - с болью в голосе сказал Он.

- Изменись.

- Не могу, это вросло в меня, это часть меня, это не остановить.

- Погубишь себя…

IV

Мелкий колючий снег шёл всю ночь. Он бился в окна и стены под порывами резкого ветра. На утро ещё зелёная трава была покрыта тонким белым покрывалом. Ветер утих. Некоторые листья сжались в комки, а редкие лужи покрылись прочной коркой льда.

Он стоял под душем. Тёплые струи били его по плечам. Это были редкие минуты, когда Он ни о чём не думал. Неожиданно какой-то холодок появился внизу живота. Это был страх. Не тот, который испытывают люди перед важной встречей или экзаменом, а древний инстинктивный животный страх. Холод охватил всё его тело, всю душу. Чтобы избавиться от него Он крепко зажмурил глаза, но от этого лишь появились чёрные мерцающие круги, а страх лишь усилился. От него не спрятаться. В панике Он стал крутить вентиль смесителя, но вода не согревала, а лишь обжигала раскрасневшуюся кожу. Холод пронизывал всё внутри. От ужаса Он опустился на дно душевой кабины, обхватил колени своими тонкими длинными руками и начал покачиваться. Он не замечал боли, которую причиняла ему вода, но чувствовал боль, которую приносил страх. Ему начало казаться, что он сейчас умрёт. От осознания этой мысли Он вскочил и, пошатываясь, выскочил из душевой кабины.  Он обхватил холодные края раковины обожженными пальцами и опёрся на неё. Он тяжело дышал. Из его горла доносились невнятные булькающие хрипы. Его затрясло. Вдруг Он начал рыдать от жалости к себе. Постепенно рыдания стихли, остались редкие всхлипывания, но и они со временем прекратились. Осталась только усталость. Он устал от всего, а больше от самого себя.

Иногда такие приступы повторялись…

V

После суровой зимы, полной вьюг и метелей, настала долгожданная весна. Природа начала оживать после мертвого, казавшегося бесконечным, сна. Не всё может проснуться таким, каким оно было раньше. Некоторые старые деревья уже не будут такими как прежде никогда – они покрылись морозобоинами, большими ужасными шрамами, которые не исчезнут никогда.

С окончанием переходного возраста Он перестал гнить телом, и даже потихоньку вылечился, но душа его успела прогнить окончательно, и ни что не могло исправить этого. Он научился справляться с приступами страха и подавлять их. Теперь они беспокоили его очень редко. Возможно, вы видели этого человека на улице, а может быть даже знакомы с ним. Внешне Он ничем не отличается от любого из нас, а внутренне… А внутренне мы всегда знаем о человеке столько, сколько он позволяет нам знать. Никто не видел, что творится у него внутри. Никто не знал, какое у него было внутреннее лицо. Даже Он сам забыл, как выглядит его душа. Ни что не могло вызвать в нём жалости, сильных и искренних эмоций, всё было забыто. Теперь Он, потеряв своё внутреннее лицо, сгнил окончательно…

Багирова Мария (36 лет, г. Вологда)


Рекомендовано для обсуждения в рамках литературного семинара.

- 1 -

КИТАЙСКИЙ ФОНАРИК ТРЕВОГИ

"— Человек хочет, чтоб его любили. А любить иногда не за что. Ну и что такого?
Может, надо сначала начинать его любить,  тогда и появится за что?"
\ Михаил Анчаров «Прыгай, старик, прыгай!» \

"-А ну, валите отсюда!" - сказал Ваха столпившимся  поглядеть на новенькую пацанам. Конечно, честно говоря, пялиться им было на что. С такими губами любая автоматом превращается в Джоли*. В их классе, да и в школе их, пожалуй, таких ещё не видывали. Всю перемену эта простояла в реакреации. Одна. Заострив подбородок похлеще чем Уизерспун*. Бешеный блонд, переходящий в не менее смачное розовое омбрэ*, знаючи растрёпан. Встала у окна как вросла - одной подбоченилась, в другой, локоток согнув, правильный айфон держит и свисток свой розовый в него скалит: весь блеск, по ходу, извела, а губы всё равно запёкшиеся.

Пропёрся намеренно мимо физрук, обернулся: "Няшная*": один старшеклассник кивнул - Геворг Вахагнян.  Эта только блеснула зубками и снова в экранчик на функции зеркала на себя разлюбимую лыбится. А, пожалуй, повыше одноклассниц будет, но уж такая арматурина, худи* три раза обмотать можно. И гибкая такая оказалась - надоело ей, по-ходу, в позе топ-модели  отсвечивать, так прогнулась, куда там тренершам по фитнесу - реально гибкая она была.

Ваха её первый разглядел, ещё до школы, в тот викенд* ещё.

Опустился он к воде, в рюкзаке к э н ы * брякают, стал на береговом откосе место выискивать. Полоска узкая, пройти  -  кроссовки чуть не замочить: слева - речка сразу, тут же справа - бетоном одетый уклон берега. Думал вечером, пока    р а й т е р ы * местные не разведали, проставить тут свой  а у т л а й н *. В команде он теперь не работал. Стало чуть ли не musthave *, чтобы на всяких их официозах присутствовали  граффити-мейкеры *. Так вот, только стене примерился, достал баллон, только наметился. Голову-то вверх запрокинул. А наверху, на откосе, на самом обрыве - она.

Это потом, осенью, не раз видел он её тростниковую фигурку в разнообразнейших точках берега. То на Пречистенской набережной, около красных фанерных не-пойми-каких буквенных монстров, ко дню города сколоченных. То её болотного цвета худи, глядь, уже у корабликов, ну, которые на приколе, у клуба речников. После вырастал её силуэт не только на облагороженных берегах, в центре, но и  в совершенно необжитых не только приезжими, но и самими вологжанами не приветствуемых местах: у прогалин для некогда наплавлявшегося понтонного моста, на бывшей лодочной станции, где был Дом Олялина, на Затоне у элеваторов.

И стоит она, такая, волосы безумные её ветер речной крутит как попало. В уши "ракушки"* заткнуты - его не слышит, не видит - музон, что-ли какой врубила. А в руках её фонарик. Тупо бумажный такой. Китайский фонарик счастья. И не цветным сердечком, как это зачастую бывает, особенно на свадебные дикие обряды. Цилиндром таким. Простым, бежевым.

Фонарик свой расправила, как положено, таблетку канифольную подзажгла, всё чин чином. Летит фонарик, косорезит по ветру. Утащило вскоре его за дома-деревяги, за пустыри. Сейчас цепанут его кусты да деревья! Эх, приостановился, вроде. Подняли восходящие потоки его повертикальнее - пошёл! А девчонки-то и нету. Скользнула, видать, мимо, как стрелка тростниковая. Пропала.

В школе очень скоро всем стало показано, и так это внятно было показано, что новенькая явилась неспроста. Во-первых, она с телевизора точняком вышла. Стала жить у близняшек Кряквиных, что из 8 "В", их двоюродная сестра Дана Камышова из Горловки. Да-да, из той самой, под Донецком, о которой в последних новостях всю плешь дикторы переели. И что не простая, что непроста она, тоже было показано вскоре. Определили в школе, что мешает она процессу учёбы. И что новейшему, изобретённому, взвешенному, апробированному и вообще супер-пупер стандарту обучения она тоже мешает.

То, что кто-то стандарту поддавался, а кто и нет, Ваха знал. На собственной шкуре разузнал. Недаром завучиха весь прошлый учебный год ходила с тройным одеколоном в кармане. Дурной он просто тогда ещё был, не прознал ещё о   м а л е р а х * местных. Самодеятельностью занимался. Вот и оттирала завучиха ежеутрене его завитушки со стен коридоров и реакреаций. Это после-то директор-покойничек - а и  душевный дядька был, все согласны - выдвинул его на тот дурацкий общегородской конкурс, где надо было на нескончаемом заборе станкозаводском изобразить что-то такое экстра-патриотическое и сверх-антивоенное. Это что-то Ваха ощущал. Ещё с Баку. И дело было не в том, что до сих пор, нет-нет да и снилась бакинская квартира та их трёхкомнатная, прямо с коврами оставленная, и самолёт тот, вводили в который его и сестёр старших почему-то их соседи-азербайджанцы, а не родители, в ночь перед их отлётом в перерывах между объятиями и причитаниями умолявшие молчать и ни на армянском, ни на русском ни слова в полёте не говорить - "во избежание". Ощущалось это что-то Вахой так, как бывает, когда глазам телесным не видать, а только за грудиной комок и в горле мурашки. Конкурс выиграла, естественно, стандартная композиция. Естественно, изображённый Геворгом над пылающим городом из апельсинового камня бог-громовник, с ликом под балаклавой и с АКС-ом в горсти вместо пучка молний, был закрашен кем-то неведомым, ночью, очень даже вскорости.

На чисто риторический вопрос класснухи на родительском собрании по итогам первой четверти о том, что же мешает учёбе их сына и уж не новенькая ли эта помеха, а то с чего иначе он так за неё заступается, Вахагнян-старший раздумчиво, старательно скрадывая всё ещё пробивающийся акцент, отвечал: "Думается мне, учёба его должна начаться с неё".

Кликуха за девочкой-катастрофой закрепилась почти сразу. За гибкую, хлёсткую, долговязую её фигуру, с которой струилось водопадом любое нелепое школьное платье или сарафан, за голенастые длинные ноги, за сочную наглую всегдашнюю её улыбку прозвал как-то в запале их старенький геометр-алгеброид новенькую "МИНОГОЙ". И выбил страйк*! Попытки приклеить новенькой кличку предпринимались в течение сентября-октября школьным коллективом неоднократно. Но хрестоматийные "рыба" и "камбала" скользнули мимо. А старенький математик – которого (как он, бывало, к вящей радости класса, ностальгировал на уроках, невпопад отрываясь от  занудных теорем, в Вологду метнуло по какой-то причуде судьбы ещё в 50-е аж из Приморского края) попал в точку единым словом. Словечком, в здешних северо-западных краях чужеродным, но, как оказалось, метким. И, как ни странно, сама наречённая, похоже, гордилась. Казалось, выжгла эта кличка, впервые прозвучав в школьном коридоре, над ней стрелу, подобную взвизгу тростниковой молнии.

На запрос "гомадриада" Яндекс выдал плеяду мифологических ссылок, пробежав единым махом которые, Ваха затем с головой утонул в разноимённых кельтских  богинях именем "Дану", ну а ещё потом - не менее долго плутал среди орфических рун в поисках невменяемо странного слова "сиринга", то есть просто-напросто "тростник", если  в переводе на современный человеческий. Нехотя вынырнул из словесных дебрей Тырь-нета* и понял, что ничего не понял.

Раззадорил же эту бурную поисковую несвойственную ему языковую активность мимолётом брошенный ему накануне их учителем алгебры и геометрии такой же смутно-мифический ответ. Ваха, в который раз уже, взирал, как по-щёгольски сноровисто старик чертит идеальную окружность, пользуясь мелком и тряпкой, свитой жгутом, привычно припевая о том, как "по долинам и по взгорьям где-то там шли лихие эскадроны приамурских партизан". Старик был так стар, но так живуч и вёрток, что среди классов, в которых он начинал преподавать, то и дело особо упёртые * бились на пари, а и реально партизанил ли он в своём легендарном Приморско-Ахтарске или это лишь то слово, которое, как известно, из песни не выкинешь.

-  Отчего все на неё накинулись? Все они! Ну, понятно, если бы завучиха там или И.О. директора. Но ведь все они! И училки, и девчонки. Даже тётки из школьной столовки, не говоря уже о гардеробщицах и сторожихах. Говорят, всё из-за того, что она не такая, как все.  А сами зачем-то стремятся стать, как она. Кто причу * безумную сделает, как у неё; кто смеётся, вытаращив глаза, как она; одна у всех на виду потягивается, другая пятую точку выпятит - а всё не так, не как она! Слабо им. Сами же говорят, что она беспредельщица *. И что бегает ото всех. Она же и не знает, как зажигает - хоть она зажигалка * та ещё, а огонь свой не разумеет.

- Понимаешь, Геворг, для тех, кто ни на кого не похож, предел и не поставить. Определить предмет, явление либо человека - значит поставить им предел. Пределом последовательности называют объект, к которому члены последовательности  стремятся или приближаются с ростом номера. Вот как если одно число в последовательности - не как все другие, а доказательство-то в том, что это все другие не как оно. Или он. Или она.

- Виктор Эолович, Вы же в курсе, я не силён в алгебре...

- Впрочем, что ж это я, действительно, математический анализ тебе пока рановато.

Учитель прошаркал за кафедру и, отирая меловую пыль с пальцев и пиджака, как-то совершенно не в тему* продолжил:

- Знаешь, древние греки полагали, что не знают предела миров дриады. Точнее, гомадриады. Нимфы такие, рек и деревьев. Целомудренная свита Артемиды, богини охоты и вечной девственницы. И одну из них, самую пугливую, по имени Сиринга, преследовал козлоногий бог Пан, да, впрочем, и все его сатиры тоже. Сёстры её из зависти превратили её в тростник, из которого расстроенный Пан сделал себе дудку, сирингу. И его душераздирающие песни призывали отлетевшую за реку Лету душу. Сиринга же, став музыкой, запела на губах Пана о радости познанной любви. Кстати, у Анчарова об этом тоже есть.

- Жуть, - сказал Вахагнян.

Грянул по школьным этажам строенный яростный звонок, не дав докончить о девочке, своим поведением сводящей с ума кого хошь.

И потому вот уже второй день Ваха, затихарив* айфон под партой, зачем-то пытает о ней бездушный интернет, то кидая в  м е м о р и з *  варианты зацепившей* его истории о строптивой дриаде, то ломая мозг (учи матчасть!) над понятием "пределов" и не с первого раза верно набирает в поисковой строке странно похожую на странный пушкинский "анчар" странную фамилию. Либо просто лежит пластом на парте, подбородок в кулаки, и долго, тягуче, глядит на Миногу - на её прорезные фигурные губы, на её огромные блёкло-голубые слегка выпуклые глаза - и не хочет глядеть на то, как презрительны уголки её губ и как пренебрежительно прикрывают её глаза тяжёлые веки, но глядит, глядит - и она усмехается.

После осенних каникул уже все заметили, что Минога любит фонарики счастья запускать на берегу. Освещается изнутри мерцающим огнём летающая конструкция, она смотрит. У ней из рук небесный фонарик рвётся, она смотрит. А окликнешь её - исчезает, будто и не было, среди ивняка и прочего прибрежного разросшегося  кустарника. А чудо летучее повисит-повисит над тем местом, где только вот тянулась вверх её тщедушная фигурка, да и поплывёт, что те НЛО, неспешно. Потом заметили, что фонарик запускает она будто-бы перед каким-нибудь не то чтобы несчастьем, а неблагополучием. И будто-бы что летит  китайская причуда в сторону, откуда неблагополучие то надвинется.

После осенних, дважды переименованных, но всё ещё революционно-непримиримых каникул, школа заполнилась слухами, и росли шепотки те в мутных разговорах быстрее, чем подводный вампир-минога в ясных водах. Придавали жизненную силу подспудным тревогам. Сплетницы - а были это, Вахе казалось, поголовно учительницы, да ученицы, да родительницы их - поначалу списывали на Миногу каждое затерявшееся колечко, каждую упавшую серёжку, каждую сгинувшую помаду. Потом потери стали делаться крупнее, как масштабнее стали становиться и обвинения. В ход пошли якобы пропавшие кошельки, якобы украденные сумки. Внутришкольная истерия нарастала, как нарастал вал пропавших девчачьих сотовых.

Виктор Эолович, пропылённый порошкообразными водопадами с единственной на всю школу меловой стеклянной доски, которую он который год по-партизански изобретательно не давал завучихе заменять за маркерную, хлопал Ваху по плечу и успокаивающе гундел: мол, как известно, прозвище определяет сознание - и раз такие рыбы как минога не в почёте ни у одного из народов, то немудрено, что и девчонке, опрометчиво так прозванной, не след пока (ну, до зимы, четверти до третьей)  рассчитывать от непритёршейся* к ней школьной общественности на нечто иное, почётное.

- Так несправедливо просто не может быть! - когда Ваха ярился, он глотал окончания слов и вскидывал руки рубящими ударами ладоней, - Сегодня даже физрук и физик к ней придрались. Мол, Камышина на построениях ходит не в ногу и не знает определение понятия "звуковой резонанс". Да ещё и вместо положенной футболки таскает майку-борцовку размера на два больше, из которой регулярно выпадает это её девичье и неположенное.

- Бывает. Обычно такие, как эти двое, медитационно спокойные, и резонируют к любому коллективу, например, к педагогическому, уже в последнюю очередь.

- Чего делают?

- Реагируют, говорю, они логично. Вполне всё логично. Как известно, резонансные явления вызывают, в конце концов, необратимые разрушения в различных механических системах, а социум - та же система. Социум, то есть множество людей,  можно рассматривать как единый субъект исторического действия. Членство в социуме наследственно, в норме подневольно и нерасторжимо. В масштабе нашей средней, усреднённой, школы явление никому не родной Миноги - действие поистине историческое. Любой социум обрекает часть своих членов на военные лишения. Но ты не бойся за неё: она ещё не до конца вернулась со своей войны, потому ей здешние, мелочные, лишения ни о чём *.

-  При чём здесь военные? - Ваха окончательно насупился.

Алгеброид скособочился за своей занесённой пылью веков кафедрой и по привычке свернул из физики с социологией в другие, теперь исторические, дебри:

- Известно ли тебе, Геворг, отчего военные не ходят "в ногу" по мостам?

- Мост рухнет. Любой знает. Жили на ГРЭСе когда, в Баку, к отцу друг приходил, майор, байку эту рассказывал.

-  Верно. Рухнет. Да ещё как. В результате совпадения частоты солдатского шага с собственной частотой колебаний моста. Были печальные прецеденты как у нас, так и в мире. А вот реши-ка мне, Вахагнян, теперь такую задачку. Из-за чего в 1905 году в Питере неожиданно обрушился Египетский мост, когда по нему переезжал эскадрон конногвардейского полка? Ведь именно эта история вошла в школьные учебники по физике и даже привела к возникновению  военной команды "Идти не в ногу!".

- Ни с чего. Лошади не скачут "в ногу", - набычился Ваха.

- Одна из гипотез гласит, что знаменитый мост обрушился из-за допущенных при проектировании ошибок, не выдержал переходящих через него. И, порой, достаточно одного ваньки-ротного, который ступит "не в ногу" на тот мост. Ну что, будешь ротным, Геворг?

- Если только китайским ротным. Который первым придумал запустить небесный фонарик счастья как знак тревоги о приближении к городу врага.

- Да, а потом, как гласит легенда, когда наступил мир, он же переделал тревожный фонарик в шар желаний и запустил его в своё китайское небо на собственной свадьбе.

Вахагнян хмыкнул и ушёл паковать ранец, распираемый аэрозольными к э н а м и*.

После уроков этого бесконечного дня,  вконец подавленный всё более возрастающей амплитудой раскачивания ранее привычного мостика школьных дней, Ваха ушёл успокаиваться. К своей воде. К своему урезу берега. К своей подпорной стенке Красного Моста. К своей картине, начатой вчерне. К вытравленному баллоном с краской контуру обливной, упругой фигуры. Фигуры миноги, нимфы, гомадриады среди тростника.

Он опустился к воде. Ледок схватил клочья речной травы в невидимое кольцо. Берег пятнали подмёрзшие проплешины слякоти. Кроссовки скользили. Он поднял голову, в надежде. Наверху, на бетонном парапете, она тоже обернулась, глянула вниз. Баллон-кэн покатился с внезапным жестяным звуком.

- Дана, -сказал он.

Волна её градиентных* волос исчезла по ветру. Он рванул к лестнице, на пешеходный  мост, добежал - никого.

В школе мимоходом поняли, что с начала второй четверти чернявый парень из 8-го "В" перестал, наконец,  таскать в ранце баллоны для граффити. Зато стал носить дудку. Свою, национально-армянскую. Дудук называется. Не заметить было трудно, так как дудеть дудук ещё не умел. Ваха раздувал щёки прикольно, как бурундук. И сипел. И прикрывал пустые глаза под чернущими длиннейшими ресницами. А когда поднимал взгляд, то те, кто умел видеть, видели, что глаза его были такие же пустые, как тогда, когда он только-только был новеньким в их школе, а огненный бог-громовник в его небывалом апельсиновом городе носил балаклаву и сжимал в горсти автомат вместо дудука.

И летел, летел - на ноябрьском несильном пока северо-западном ветре, по-над невысокой Соборной Горой, через ещё только примерзавшую к своим к невзрачным берегам неглубокую  реку, наискось к неширокому и невысокому мосту - вновь летел вестником  несправедливо подступающего чего-то, что в вышине небесной обычным земным глазом не увидать, мерцающий хрупкий бумажный фонарик тревоги.

***

В рассказе употреблены сленговые, жаргонные, разговорные слова и выражения:

Джоли – известная голливудская актриса, чья внешность примечательна тем, как успешно она увеличила объём своих губ

Уизерспун – популярная голливудская актриса, чья нестандартная внешность примечательна острым выдающимся подбородком

омбрэ – (термин из парикмахерского дела) (от франц. ombre) техника окрашивания волос, имитирующая волосы с обгоревшими на солнце концами и отросшими корнями

няшная – (молодёжный сленг)  - милая, хорошая, приятная, красивая

худи – (молодёжный сленг)  (от англ. hoodie) – вид модной одежды, куртка особого покроя нераспашная, похожая на «толстовку» с капюшоном

викенд - (молодёжный сленг)  (от англ. weekend) – одно из наиболее употребительных в нашей стране слов, заимствованных из английской общеупотребительной разговорной лексики, означающее «выходные дни в конце наддали, время отдыха с пятницы до понедельника»

кэн – (граффити-сленг) (от англ. can – жестяная банка) – аэрозольный баллон с краской

райтер - (граффити-сленг) (от англ. writer – писатель) – человек, занимающийся художественным оформлением граффити

аутлайн - (граффити-сленг) (от англ. outline – контур) – 1) непосредственное обрамление отдельных букв , 2) простой нераскрашенный набросок

musthave = маст-хэв - (молодёжный сленг)  (от англ. must have) – необходимая вещь, предмет первостепенной надобности и постоянного пользования

граффити-мейкер - (граффити-сленг) (от англ. graffiti-maker) – человек, который выполняет надписи и \или\ изображения краской на уличных стенах

ракушки – (разг.) наушники внутриканальной конструкции

малер  - (молодёжный сленг) (от нем. der Mahler) – художник, тот кто рисует что-либо

выбить страйк – 1) (термин игры в боулинг) – сбить все кегли с первого броска, 2) в переносном значении «попасть в точку, метко»

Тырь-нет – (сленг форумчан – активных пользователей интернета) – (иронично; от рус. «тырить» + англ.net – ctnm) – псевдопростонародное название Интернет

упёрый – (молодёжный сленг) (из блатного жаргона) – о человеке с твёрдым, принципиальным, настойчивым, упрямым характером

прича – (разг., сокращ.) причёска

беспредельщик(ца) - (молодёжный сленг) (из блатного жаргона) – о человеке нахальном, хулиганистом

зажигалка - (молодёжный сленг) (от сленгового глагола «зажигать» - отдыхать, веселиться) – весёлая, общительная девушка, которая умеет поднять другим настроение

не в тему -  (молодёжный сленг) – 1) не по теме разговора, 2) не во время

затихарить – (жаргон) – притаиться, спрятаться, не выдавая себя действиями, активностью

кидать в мемориз – (сленг форумчан – активных пользователей интернета) (от англ. memories – «избранное», т.е. функция, позволяющая делать закладки на интересные тексты на форумах интернет-общения) (буквально «добавить в избранное») – выражение высокой положительной оценки относительно чего-либо 

зацепить - (разговорное выражение) – задеть, уязвить кого-либо

притереться - (разговорное выражение) – перестроить своё поведение, стремясь гармонично взаимодействовать с активной средой себе подобных (о поведении человека)

быть ни о чём (разговорное выражение) – не представлять из себя ничего пригодного для других (о человеке)

градиентный - (термин из парикмахерского дела) – «градиентное окрашивание волос» - популярная техника окрашивания волос, создающая плавный переход цвета путём использования целого ряда оттенков.

 

- 2-

ПРИНЦИП ВАТНОГО ДРАКОНА

"-Я - изумительный!
Я 'круглоротый'.
они сыпят на нас соль.
это так больно перед смертью,
...но и на
сковороде шипя, - ещё
живой, -
я прошепчу:
- Я - изумительный!
Я - круглоротый."
\Дм.Чернышёв "МИНОГА"/

" 'Lorelei' (Лорелея) для Цветаевой была (вместе с Кнтом и Гёте) образом Германии, которую нельзя ненавидеть".
\Л.Ратнер\

Крашеная щетинка уса привычно наколола палец, и то ли амурский, то-ли сахалинский, но, несомненно, дракон вновь с наслаждением выгнул свою ватную спинку: Ваха отодвинулся от простенка между третьим и вторым оконцами с раздражительно изменчивым видом на щербатый промыв берега на месте некогда понтонного моста.

- Все эти ваши нынешние, как их там, нано-технологии, - мерно выговаривал Виктор Эолович, - Только кажется, что это они открывают дверь.

- А манекен-то так и не вернули в кабинет технологии, девчонкам шитьё своё приходится друг на друге подкалывать, булавками подтыкивают и вижзат-заходятся; и женский санузел в правом крыле второго этажа натерпевшаяся тогда жути завучиха велела запереть, и про Хэллоуин запретила и спикать, и шпрехать, и даже стенгазету джек-о-лантернами украшать. Говорят, зашла она на переменке по нужде, а там манекен этот в халате уборщицком дверь кабинки ей так приветливо распахнул:  гений места, понимаешь-ли!

- Вообще-то, слово, как лыко, должно укладываться в строку. Гений места - когда приезжаешь в то место, где жил поэт или, там, писатель, и сам начинаешь писать, неожиданно.

За бутылочной стеклянистостью третьего окна город, с ежегодной бессмысленностью, выцветал из осени в зиму: терял цветность, становясь гравюрой, а затем и резкость, превращаясь в оттиск даггеротипа, подобный выставленным в витринке Бамовской фотомастерской. Пальцы сминали бомбончики плюшевых, каких-то невнятно голубенько-бежевых, завесей; смеркалось. Многоугольные часы тронули воздух: без четверти семь.

- Было б лето - саженками на тот берег, а так тебе ещё маху давать через Красный мост, - сухой тычок старческих стальных пальцев математика пронзил током ссутуленную спину Вахагняна, заставив свести лопатки и выпрямиться. - Ну, если потом на ГИА у вас в девятом увижу, что Минога раздалась в тёлку, спрошу-то с тебя: худо, знать, встречал-провожал Данку свою на эту гимнастику её.

"День к вечеру - к смерти ближе," - давнишняя, неведомо откуда, из каких нейронов и атомов долговременной памяти, восставшая, ещё материнская, со столыпинскими вагонами привезённая её предками в Сибирь, пословица прилипла: как плёнка молочная к нёбу. Не-стариковская дальнозоркость достаточно долго ещё позволяла следить, как удалявшаяся кирпичного цвета парка с лаймовым пятном рюкзака его ученика линяла в такой же расплывчатый абрис, как и у иных прохожих, скользивших на гололёде, выносившем их центробежной силой на обочину тротуара к самому отбойнику над урезом темневшей воды, сливавшейся в темень города на том берегу.

Эта логичность, повторяемость, узнаваемость казалось бы бесконечных генотипов всегда приводила его, осознанно приверженного сдержанности ведомых им точных дисциплин, в благоговение. Так, к примеру, что в Геворге, что в старшенькой Вахагнянов, Зарварт-Зине (ныне прозаично Табуреткиной), что в младшей их Аннечке-Астхэк, в разные годы равно числившихся в заполняемых им классных журналах, одинаковым ощущалось и жизненное,энергетическое их наполнение, и эта их какая-то грубая нежность, и неискоренимо кондовая трудовая жила: подкупало это невыразимое нетерпение их (как и практически у всех встреченных им на жизненном пути армян) к любой метафизике и то, насколько "на ты" были все они с миром реальным, объективным миром, миром вещным - и то, как яростно, как неостановимо стремился этот вот высокоскулый мальчишка заглянуть з а  мир реальных вещей, в красках ли своих к э н о в, в звуках ли своей с и р и н г и, в выражении ли этих своих глаз цвета забытого ныне зелёного бутылочного стекла. Взгляд учителя алгебры и геометрии привычно перешёл на простенок между вторым и первым окном, где, скрадываясь в сумеречном контр-ажуре, наизусть угадывались контуры по-мандельштамовски военных и по-сарьяновски лаконичных астр в некрупной латунной вазе на гнутой ростовой Х-образной деревянной цветочной подставке.

Конфликт планомерно нарастал. Полоса затишья осенних каникул, в течение которой, уже не новенькая, но так  не принятая, пришлая тоненькая угрюмая девочка всё с такими же с безумными, занавешивавшими треугольник лица волосами, ходила где-то по этому городу в одиночестве, завершилась. И закончилась это огненно-великолепное лиственное затишье свистом пряжки старого военного ремня со звездой, которым, невесть зачем, подхватывала Минога болтавшуюся на ней комком куртёшку-хаки. Траектория звездопада окончилась рассечённой бровью одного из нападавших. И вторую неделю ежевечерне Ваха глядел на её спину-свечечку, рассекавшую вечерний приречный мрак - от школы до дома, от школы до зала спортивной школы и обратно. Минога ходила всё так же быстро и молчала так же основательно.

Каждый раз, когда она миновала эту распластанную, подёрнутую ледком в бледно-зелёных промывах, узкую неглубокую реку, чувство неудовлетворёности взмывало вместе с местными нелепыми утками из-под быков моста - настолько ни один из особнячков, окантовывавших здешние берега, ничем и ни в какую погоду не напоминал, пусть даже на пол-движения души, дедов домик за водохранилищем.

Верхнекальмиусские питьевые резервные воды были до сих пор горьки - тем голодом памяти, который неуместен и, всё же, неуёмен. Отмеряя стоптанными кирзачами по бровке впечатанного в бетон канала, нёсшего питьевую воду донетчанам, дед молчал - и его молчание привычно очерчивало пространство, вплоть до видневшихся вдалеке  Мушкетовских отвалов, чей террикон они с ним излазили досконально ещё той осенью. Дед один изо всех умел молчать: молчать смачно, до звона в ушах, до того состояния, когда воздух спрессовывается в тысячу тягучих звуков и сам выдаёт все тайны. Она, хронически не попадая в шаг с ним, слышала, как желтеют и сохнут камыши здесь, слева, и как движется масса воды к дамбе там, почти на горизонте. Осень прошедшего года, после того как дед увёл её из интерната, растянулась для неё на целую жизнь, и жизнь, как оказалось нынче, не из худших.

Давнишние расплавленные летними полуднями воды водохранилища, позволявшие раздвигать свою ртутную тяжесть расталкивающими движениями коленей и нырять без брызг, давние те волны купаний у дедова домика над водохранилищем, позабылись совершенно - упрямая память несла к ней, снова и вновь, только тот, подёрнутый первым ледком утреников, день, в который дед не успел дойти. День тот оказался выщелкнут из бытия: лишь стоп-кадры. Вот утренняя воздушная стынь, левее их и несколько позади, раздирается со звуком старой простыни. Вот под её щекой две бетонные плиты облицовки канала, с пазом между, в котором жухнет и колеблется, прямо перед её глазами, сочленённая былинка со сломанной пушистой метёлкой. Вот люди в гражданском, люди в камуфляже, люди в халатах - и лишь дедов армейский ремень зажат в её кулачке. Сентиментальность в то утро закрыла лицо и развернулась от неё на сто восемьдесят.

А здесь, в этой тягучей реальности не принимавшего её и не принимаемого ею северного городка, синицы с пушистыми щеками всё так же прядали, припадая на лапки-прутики, прочерчивая иероглифами пригретый растресканный асфальт у стены дома Витушечникова, вспархивали на чугунные столетние кронштейны, отбрасывая на размытую потёками штукатурку хаотичные бледненькие быстромелькающие тени.

Жанночка безнадёжно учила китайский. Учила - как говорила всем, "для себя", но в тайне уже почти год уповая на то, что однажды какой-нибудь заезжий великолепно-восточный работник лесной отрасли восхитится её профессиональной переводчицкой деятельностью в местном, например, лесостроительном концерне, куда её, несомненно примут с распростёртыми объятиями и за красивые глаза, и за умелое интонирование восклицающих инфразвуком китайских предложений. А пока что приходилось на неполную ставку разбирать с группой малой наполненности немудрёные для неё, но заумно-тошные для школьников правила склонения  немецких прилагательных. И в то время как в чарующе-удалённом Китае, несомненно,  десятки тысяч отличающихся во всём людей вновь запели "Катюшу" и другие русские песни, выражая радующими слух мелодиями свою любовь к России, в то время как по стране шествовал Год Китая - ей, при здешних 98-ми процентах исконно русского населения и практически полном отсутствии искомого и мечтаемого заезжего лесопромышленника из безлесистой провинции, великолепный год этот ничем заманчивым оказался не отмечен.

Потому, когда по школе прошло объявление, что завуч по воспитательной работе набирает подходящих детей танцевать с разномастными русскими, но хоть чуть чуть похожими на китайские, веерами упрощенный, но всё ещё немного напоминающий китайский, танец - Жанночка, как рядовой классный руководитель, но с мечтой в голове, была в завучевском кабинете-пенале, набитом папками разработок и реквизитом, первой.

Однако не промахиваются только богатыри в национальных отечественных сказках: предложение её поставить на сцену актового зала в последний ряд крайней слева у занавеса с доверенным про-китайским веером гибкую, но дылду и буку Камышину, в то время как остальных мало-мальски танцующих, но способных светить голливудскими улыбками и пестреть нарядами учениц выдвинуть в ряд первый - оказалось из ряда вон.

- Да не захочет Минога под Вашу дудку ни плясать, ни тем более стоять.

- Да, по физическим показателям, ей место вреди центровых, ведь кто же ещё на спортивную гимнастику из параллели ходит.

- Нет и ещё раз нет, провалит конкурс: если сама не замкнётся, так зрители свои же освищут или, чего доброго, ей вообще подлянку какую сотворят.

- Нет, я с ней уже переговорила, она согласна выступать, но в первом ряду.

- Что же, мы должны под её дудку плясать, Жанна Раулевна? Так, по-Вашему? Не она первая, не она последняя, возраст такой, переломать и всё; сколько таких зажигалочек перевидано - и каждая вторая погасла обыденно.

 

Классный час, неизбежный и мучительный, как и становящееся привычным ежеутреннее бритьё, в этот день Ваха терпеливо сносил, благодаря новой игрушке, ради такого дела скачанной и под партой не видимой для Жанночки: тритоны были схематично разноцветными и копошились в банке, сгорая, словно тетрис, фениксами с отключенным звуком. Звук же окружающего класса включился для него только, когда класснуха стала вычитывать что-то вроде: "Запуск небесных фонарей на территории населенных пунктов и вблизи лесов отныне запрещен, об этом сообщает МЧС..."

Уже позже, дома - не отвечая на вопли Астхэк, зовущей его, по поручению матери, на кухню ужинать, причём почти праздничной долмой - он подробнее и уже на спокое и не спеша прочёл всё. "Новый запрет связан с пожароопасностью подобных запусков, ставших весьма популярными среди молодежи. Согласно новым правилам, небесные фонарики будет можно запускать только в безветренную погоду в отдаленной от населенных пунктов и лесов местности. Этот популярный вид досуга создает опасность для возгорания близлежащих зданий, растительности и людей. Штраф за нарушение предусматривает выплату физлицами до 1,5 тысяч рублей."

Било два часа ночи, пресловутый Час Быка, а Геворг так же ворочался, снимал-надевал бесполезные наушники, музон не спасал. В его памяти всё виделись пустые от скорби глаза, прикрытые белёсыми ресницами, которые не глядели ни на кого: это девочка, зажигавшая огни неблагополучия на берегах однообразной реки и делившая этот невыносимый город на "до" и "после", неожиданно встав и запрокинув голову, одним движением свив гриву своих длинных волос в стиле омбрэ в толстый жгут,  на глазах оторопевшего класса отхватила невесть откуда взявшимися ножницами их пониже затылка - и молча медленно вышла из кабинета.

И теперь Ваха бессонно мерцал глазами оттенка забытого бутылочного зелёного стекла, а ночь текла по окнам, не ведая, как начинать следующий день.

 

- Отказчивый ты. От всего. Чуть что не по тебе. Заметил уж. - Ротный сухо сглатывал после каждой фразы. Здешний июльский степной жар накатывал волнами. Полный пыльных частиц воздух, двинувшийся в ороговевшее от засохших потных потёков лицо, напомнил некогда испытанный, гобийский, тогда приводивший в неистовство и людей, и коней экспедиции, а теперь припомнившийся чуть ни не родным. Вот что значит довоенная память, - Болот молча сморгнул сухость, ещё сильнее сузив природный разрез глаз, - всё будет ею приукрашено, лишь бы не здесь и не сейчас.

- Все заметили. Кто дрезину тогда отказался качать, а? -  Переводчиков усилием воли прекратил взглядом бесполезно выискивать петлявший где-то рядом, судя по мельком развёрнутой перед уходом в патрулирование и запомненной мощной зрительной памятью карте, но в действительности неуловимый, возможно пересохший нынче, Кальмиус.

- А перегон, помните, комвзвода выделил нам в тот раз ого-го! - Обвиняемого, казалось, упрёки раззадоривали ещё больше. Беспокойство и усталость выплёскивались толчками, заставляя Выреканянца ещё активнее жестикулировать, от чего ППШ бился на ремне за его спиной, но тому и дела не было.

Надежду напиться-таки вдосталь они оставили ещё на предыдущем километре и продолжали, в нарушение инструкций, пробираться полдневной балкой. Ощутимый, хоть и отграниченный оврагом с зарослями, привычный ядрёный шпальный дух рисовал в воображении и непременное марево, такое знакомое над раскалёнными рельсами, что по левую руку, уводили дальше - туда, где за всхолмленными и перекопанными пространствами оборонительного рубежа Schildkrote предугадывалась намёткой уже закреплённая за их 46-й ж\д бригадой, но ещё занятая противником ключевая станция Константиновка, до которой, держась, как привязанным, рельсо-шпальной решётки, ротному патрулю техразведки 114 восстановительного батальона дойти следовало именно к нынешней ночи. Ночи, в общем-то, рядовой - из иных, бессонных летних начала июля 43-го, пролёгших над подтягивавшимися к разворачивавшемуся фронту войсками, неотступно творившими приближение  битвы за Донбасс.

 

Близняшки обычно ходили следом за телефоном: одна - несла, словно плоское блюдце с чаем, перед собой, на самых подушечках пальцев, другая - наговаривала, как заклинала, время от времени выполняя пассы, будто разгоняя пар над завлёкшим всё их внимание кипевшим неведомой интернетностью экранчиком. Теперь же, в четыре руки вцепившись, для уверенности, в яркую усыплённую по такому случаю коробочку, обе одинаково растягивали и без того широкие рты на грани двухголосого рёва. Завучиха была величественна.   Балансируя на грани скандала и допроса, из сбивчивых шмыгающих словосочетаний, было экстренно выведано следующее. Камышина со вчерашнего вечера к опекунам, то бишь родителям сестрёнок, не возвращалась, в ДЮСШ на тренировке не бывала, где застала её ночь - не известно, следующим утром к входному пандусу (где традиционно поджидали её вынужденные младшенькие кузины, отзванивавшиеся домой, что заброда до школы дошагала) также не подошла.

Ну где-то ведь стояла сейчас она, Минога, под солнышком во весь рост! Где-то же вились по земле её протяжённые предзимние дороги, а параллельно им петляла не её, чужеродная, уходящая под коросту льда неширокая неглубокая усталая река. Только срок ещё не мог прийти: настичь, наконец, в опережение всех сатиров и нимф, богу-громовнику свою тростниковую гомадриаду. Ведь месяц пока ещё лежал на открытой воде лодкой, не знающей причала, и остренькие звёзды моргали ещё пока над распластанным северным городом, предназначенным вновь, как и всегда, связывать невыразимое.

- К нему иду - он мне всё про платье то, из легендарной марлёвки, в Данилове купленное, по капризу её; к ней ли - она мне о шкафах тех дефицитнейших из того же Данилова, продолжении её каприза, да о том, как нынешний её при каждом подпитии  готов стенку эту,  бывшим её купленную в том легендарном райпо и за бешеную сумму в облцентр оттранспортированную, выбрасывать. Кажусь себе старше своих родителей, одуванчики как есть! - расцарапывая родинку под правой скулой, она отдёрнула сухощавую ногу  в большемерившем кисло-розовом гостевом сланце на вопиюще не зимний капрон-сеточку от щёкотно принюхавшегося возникшего из потёмок кота. Кот, как известно,  прыскал внезапно и едуче,  потом его в экстазе заносило на поворотах скользкого линолеума, наперерез траекториям следом летевшим гостевым тапкам. Потёмки, словно специально для раздёрганной неё, мелодически неспешно, но ощутимо разливавшиеся сейчас по плинтусам и в потолочных углах, неожиданно, здесь, в неведомом ещё ей доме, оказавшихся так по-домашнему, по-заонежански скруглёнными и окрашенными в неразборчивого уже тона зелень, поглотили хозяйского трёхцветного - на счастье да мир в дому - баловня.

- Жанриетта, душечка! Не смотря на то, что Ваша вечно девическая фактура типа инженю просит прямо пропорционального, родительская опека изначально имеет тенденцию иссякать; но, и в этом я прекрасно Вас понимаю, как-то успокоительнее, если поток её выключается поступательно и когда река эта продолжается именно потоком, а не стагнируется заболоченными пойменными старицами, и, в случае чего, способна хлынуть прорванной плотиной и подхватить тонущее дитятко обеими родительскими волнами; а в закольцованном-то прошлом - не только вина тонет, там истинная беда плещется, ведь без доверия к будущему как выжить? -  размеренно и ритмически ведя всю эту тираду, Виктор Эолович то духмяный прозрачный чайничек выставлял по центру круглого, укутанного плюшем, безразмерного стола, то дзенькал витой ложечкой, укладывая туда шарообразный комочек непростой заварки, то упаривал назревающее чайное чудо лоскутной не то бабой, не то курицей. И  она - заблудившаяся в сумерках этого отзвучавшего лингвистического богатства, запропавшая в потьмах этого устаревшего домика на самом ценном отрезке Насон-городской набережной, стиснувшего своими потёмками освещённый непременным абажуром пятачок чаепития - она, ещё не успокоенная, но уже помягчевшая, узрела рождение микроскопического танца в чайной вселенной: то ли лотос, то ли иные китайские безымянные соцветия, нанизанные неведомой китайской умелицей на невидимую нитку, подымались и пушились, двигались и раскрывались, отдавая напитку аромат, вкус и ласку.

- А знаете, каждый раз после Вашего ухода, вся учительская гадает, откуда такое отчество у Вас? - подученная хозяином-эстетом, Жанночка держала парившую пиалу на кончиках пальцев левой руки и жмурилась, не зная зачем продолжать колебать эту чайно-золотую тепоту и тишину излишними фонемами человеческих языков, ведь самодостаточность всегда молчит. Но светский разговор, как она привыкла считать, обязывал к расспросам, которые, как принято было полагать, обнаруживали глубокий интерес пришедшего гостя к личности и внутреннему миру радушного хозяина. На самом деле, издёрганной за миновавший нескончаемый день немке было категорически не до глубин духа соседа по застолью - кого бы то ни было, пусть даже гуру всей школы, да что там школы, всего их четвёртого дивизиона школ, пусть даже согласившегося выслушать её вопли вне рабочей обстановки и дать искомое мудрое наставление. Подушечки пальцев (а ногти она стригла так, что по признаку рук её можно было бы отнести к медичкам-сестричкам) чудо-чаем через донце обжигало дименно той степени, когда и не чересчур горячо, и, всё же, чуть адреналинисто.

- Монгольское. Имена монгольские, знаете ли, милочка, такие нездешние все. Отец мой прозывался "Энхэ" - "спокойный, благополучный". Патронимическая традиция - впрочем, Вам ли, учителю иностранных языков, этого не знать - характерная для этнических русских, в довоенное Приамурье тоже добралась. Только искорёженные отчества в метрики народившихся смешанными браками ребят вписывали работники загсов с каким-то упоением. У меня ещё не худший вариант: Эолова арфа, видать, кому-то припомнилась, пока отец вынимал из запазухи дэли свой паспорт, ибо на слух "Энхэевич" показалось загсовской и так мифологизированной тётке и вовсе умопомрачительно. Между прочим, для отца я был вовсе не "Виктор". Намотавший несметные километры по легендарным гобийским пескам, он при своих родичах именовал новорожденного наследника "Бизья" - "знание". Это провоцировало: многие, слишком многие хотели бы услышать, а какие именно тайные знания откопал он в тех нашумевших, прогремевших послевоенных ефремовских эспедициях.

- Припоминаю. Только тогда, на чаепитии, точнее, винопитии, в честь Восьмого марта, перекочевавшего из учительской каморы на просторы  школьной столовой, Вы называли год.

- Сорок шестой. Первая Монгольская. Ефремову, несомненно, было созвучно с "Первая Звёздная".

- Но ведь и Вы в 1946 родились? Получается, мой дедушка, как и Вы, был "ребёнок Победы", он тоже с того  года, только ушёл он так давно, что меня ещё родители и в проекте не задумывали тогда, я ж с 78-го: мамка бегала в пту-шных юбках до "немогу", батя осваивался в политехе после стройбата. Так что этого, с Новленского, дедушку я не помню, по определению. Второй, карельский, дед вообще где-то в Прибалтике летом 44-го отвоевался. Ну, бабушки обе вот суетятся ещё, но слова не вытянешь, партизанки, ни словечка о прошлой жизни своей. Никого из прадедов и прабабушек тем более не застала. А я так надеялась до 9-го колена вглубь! А тут и деревца не нарисовать - только мать-отец-отчим да я, ни братьев, ни сестёр. Смех, не родословная.

- Девочка, милая, вполне естественно, что для Вас 78-й - такая дремучая древность. Да, действительно, у многих восточных народов в норме, что каждое пришедшее поколение на память выучивает предков до 7-го колена, как пить дать. Но, полагаю, гордиться, что у кого-то много предков - это проходяще. Это так по-юному, знаете ли. Качество, не количество. У каждого из Ваших погодков, поверьте  уж мне, пращуров число одинаковое, арифметика-с. Настоящий человек  гордиться имеет право лишь тем, что он их - помнит. Помнит каждого. Поимённо или безымянных. С подробностями биографии или с единственным уцелевшим из неё забавным фактом. Запечатлённых на фото или  известных лишь по изустным описаниям.  Хочу верить, что Вы станете одной из тех, кто сохранил свою семейную легенду.

Жанночка смущалась и тянула поостывший чай, опустив взгляд. Сознаться, что ляпнула про родословие ради красного словца было невозможно. Срочно надо было переводить беседу на другие рельсы, на какой-нибудь запасный путь, во временный тупичок.

- А фамилию Вашу мы легко разгадали, от слова "болото".

Учитель геометрии выгнул усы добрыми ломаными кривыми.

- Отнюдь. Фамилиеннаме моё значит "булат". С тюркских языков. Так что не расстраивайтесь, Вам, с вашей германистикой, и не расшифровать. Семейная легенда отцовского рода гласит, что какой-то из пращуров занимался изготовлением оружия из стали. Для отрядов правителя Внутренней Монголии Мете-шаньюя.

На расстроенном овальном лике Жанночки от всего прозвучавшего отложилось прогнозируемое восхищение вперемешку с самоуничижительным недоумением.

- Но как?! Откуда? Как вообще возможно помнить такую даль? Ящеры ефремовские, а не пращуры!

- Да, да, Жанетта, драгоценная. Именно ящеры, то бишь динозавры. Они же драконы, в китайско-монгольской фольклорной традиции. Вот когда на следующей неделе Вы придёте пробовать "молочный улун" в глиняном чайничке, порасскажу, что за дивный дракон был напечатлён пра-предком моим  на мифическом клинке таинственного владыки. Только сейчас, знаю, Вам не до преданий.

Их пиалки обе дзенькнули, упокоенные на трепетных, фарфоровых же, блюдечках.

- Что ж, Камышину искать я советую, прочёсывая реку. Двумя группами. Вверх и вниз по течению. Сегодня же. За световой день она, с её упрямством, пройти способна достаточно. Но не столько, с её-то физическими данными - лёгкая, но не жилистая, плюсом к тому на нервах -  чтобы миновать вовсе черту городской застройки. Заходить придётся в каждую халупу, будку, сарай по берегам. Прочёсывать глубиной на пол-километра. Ночевать Минога будет только у реки, - голос старого учителя алгебры вибрировал сталью древнего вынутого из чехла лезвия, ждавшего и дождавшегося.

Восклицания "почему?!", как и ожидалось им, не последовало. Опыт старинного клинка утверждал: когда иных надежд и вариантов не осталось, принимают самое уверенно произнесённое.

 

Оригинальничанье чужеродной Миноги и так зашло настолько далеко, что слилось с сумасбродством, в глазах школьного сообщества. Её исчезновение взвело градус раздражения педсостава до закипания. Ну а осознанная необходимость её искать (причём, срочно и своими силами, не доводя дело до обращения в органы - оставляя этот нежеланный ход на самый крайняк, до утра) переплавилась к концу дня в образовательно-показательную злость.

Отчаянье пришло только к Вахагняну. Потому Ваха пришёл к гипотетически знавшему всё алгеброиду. Принеся темнеющее отчаяние своё под свод накопившего уже достаточно потёмок домика - над той самой, смутно лежавшей в штрихах тальника и ивняка, очерченной фонарными размытыми лучами и качавшей неопасный тут в центре город рекой, но где-то там, в уже почти слепой темноте городских предместий, рекой предзимней, где-то в том самом искомом месте, становившейся неизвестной и долгожданной. Ведь это её берега сопровождали в далёкое "не хочу" отказавшуюся становиться как все девочку, по уши замотанную в вязаный шарф-хомут, девочку некрасиво большеротую и тонкую - самую невероятную для Геворга и, сейчас и навсегда, самую необходимую.

 

Искомая долгожданная насыпь уходила правей и верх: гравий, щебень, отсев вдоль путей, как и собственно земляное полотно, обрывались широкой воронкой, метров через сто была вторая, далее виднелась и третья.

- Хорошенькая жизнь, ить, наступает, ну не желает фриц подпускать себе под бок наши эшелоны, а мы то раскатали губу: подать пульмановский вагон, следующая станция Константиновское! - Переводчиков шоркнул каблуком качавшуюся кудрявившуюся ромашку, пнул носком разбросанные комья вкруг воронки, нехорошо выразился, видимо зацепив подошвой осколок, которых в избытке хватало на пятьсот метров от места подрыва.

- Рубеж Константиновское тире Сталино по Кальмиусу этому, текучему неуловимому проклятому, противник использует лишь как промежуточный, понимайте меня: ославить ему нас, притормозить надобно, наседаем ведь мы, на пятки его драпающие наступаем, вот-вот на плечах его, как говорится, войдём в город этот, к станции этой; время он тянет - вот и рушит, вот и рвёт пути-дорожки наши. - На каждой фразе Болот наклонялся низёхонько, трогал обломки шпал, крутил осколки, проводил по изогнутому рельсу, потому каждое словосочетание, казалось, сообщал он самой развороченной земле, монотонно и размеренно.

- Зачем так просто всё? Зачем выдумки нету? Верхнее строение пути разрушить - то немцу раз плюнуть, взрывчатки у него навалом. Погуще взорвать, рельс  перебить. Просто, скучно. Наши армии там подтягиваются (энергичный жест куда-то за спину), немец боится. - Выреканянц уже успел побывать в центре первой воронки и теперь карабкался наверх, ухватившись горстями обеих рук за пучки безымянной травки, но на прямых ногах, от чего ППШ перестал тюлюпаться по его тощему заду, а съехал вбок и болтался где-то под кадыком.

Полдневное, злое солнце, наконец-то сдвинулось в будущую закатную сторону пока что вовсе белёсого неба. Расхристанный жарой и жаждой железнодорожный усиленный патруль, пройдя означенный участок, валялся под восхитительной тенью подступивших деревьев. Выбравшийся из укрытий проклятый Кальмиус снабдил-таки своей живой водой, от которой упившиеся мужики теперь улыбались, раздевшись по пояс.

- Как пьяный, как вина выпил, хороша вода донбасская! - Ротный мазнул пятернёй чуб осоловевшего Выреканянца, и тот, выхахатывая, нарошливо ухнулся на брошенную тужурку.

- Нам бы про задачу теперь. Таперича про задачу всё понятно будет. А то, ить, от сухости во рту, аж мозг усох, и понимать твой командирской разговор я не можахался. - Мощный подбородок Переводчикова весь пошёл складочками в улыбке: кисет был туг, махорка забориста, день клонился к вечеру, скоро-скоро обратный путь, в расположение ж\д бригады.

- С задачей своевременного обнаружения и разведки причиненных разрушений мы справились. Добрались целёхоньки до крайней точки нашего ротного участка прикрытия, а это 4 кэмэ, как-никак, хоть парному дозору по науке положено 1 кэмэ вдоль и поперёк причёсывать. Техразведка наша тут уже накануне прошла, они ж разминировали. А мы вот вернёмся вечерком, выскажем всё, что думаем об этом раскуроченном перегоне, восстановительному подразделению. Сами ополоснёмся и котелки выскребем.  - Медлительно вёл разбор операции Болот, поджав под себя калачом босые ноги: так же неспешно жевал травину, так же тягуче оглядывал бойцов своих, долго подбирал слова.

А ведь нравимся мы друг другу, правда, и не на минутку. И не запалённое, не короткое дыхание у нашего дружелюбия, правда вот. И балки сухие эти и эти сожжённые ложк'и нравятся нам. И мы  Миус-фронту ой как нравимся. Вот проложим, восстановим мы подъезды к передовой - и перемелет снова сука-война подтягивающиеся, шагающие за нашей ж\д бригадой освободительные наши армии. И где-тко меж этих дерев, меж этих трав с цвиркающими в них летними созданиями, останутся лежать бойцы, многие, многие. А мы двинемся разбитыми, перемолотыми путями, жилочками натянутыми, опять вперёд, догонять войну. И первый наш паровоз глянет в лицо последнему вражьему вагону.

Товарищи мои. Други мои. Родичи мои. Мои братья. Вот сидим мы трое и молчим. Здесь и сейчас молчим втроём. И нравимся мы этому безразличному лету, а третье военное лето это нравится, до смерти нравится нам троим. И там, за лесочком этим, там, куда уводят вывороченные рельсы эти, всё ворочается, всё ещё когтит высокие берега Миуса невнятный пока нам стальной дракон.

Дракон стальной этот притих до поры: когти свои втянул в нарытые им окопы да траншеи, морду свою положил на покорную ещё ему степь, хвост свой обвил петлёй, захлестнул  оккупированные города да станции, сёла да деревни наши. Выжидает дракон стальной. Хитрит стальной и древний дракон: превращает броню чешуй своих в вату податливую. Вязнут в ней наши полки, вязнут дивизии наши - будто в вату наносят удары обе наши армии. Дракон подаётся, прогибается месиво ватное. Поддаётся? Ан нет.

Громом станет рёв и скрежет зубов драконьих. Молния возникнет, когда быстро совьётся и распрямится  хвост драконий. Гад ползучий падёт с неба, чтобы бить по земле хвостом, чтоб извергать пламя из пасти драконовой. Но ватный оборотень не ярится, не падает на землю, не бьет он хвостом и не извергает пламя, не порождает он и молний, что сжигают траву и могут вызвать в степи настоящий пожар.

Так, ответьте мне, батыры! Мне, о богатыри, ответьте! Которое из обличий древнего гада страшнее для воина? Молодость вскричит : "Сталь страшна!" Зрелость промолчит: "Страшна сталь…" Мудрость же проговорит вот что: "Нет вещества страшнее ваты".

Вещь эта мягка, приятна касаниям, а окрашенная, приятна глазу. Вещь эта легко свивается в жгут, а можно её и на клочки разорвать победителю. Игрушкой покажется, красотой поманит. Дракон ватный на картине смешон. Безвреден, забыт дракон ватный. На стену своей юрты победитель подвесит остов дракона стального. Рядом картинку глупую с драконом, из ваты затеянную. Год провисит, десятилетие. Семьдесят лет минует - правнуки батыров бояться дракона перестанут, гладить начнут, а то и дразнить, за усы дёргать.

Дракон усмехнётся рисованным глазом. Подмигнёт, перемнётся с лапы на лапу. И сверкнут вдруг в ответ ему глаза детей победителя. Чешуя золотая покроет руки их нежные до запястий. Дрогнет юрта, украшенная наградами предков-батыров, когда шевельнутся позвонки гигантского хвоста, обрастая кожей.

О чём притча моя? Горькие воды Донбасса навеяли слова её, да жар полдневный. Отец сказывал, было дело. Малой я был, за сказку принимал. А отцу его дед говаривал, как лежат в гобийских песках, в скалах оветренных кости дракона.

 

Если бросать волосы в реку с косогора, предают все. Предаёт ветер - сносит локоны по ветру, рассыпает бессистемной ветряной трухой. Предаёт земля - косогор уклонист, до воды состриженные прядки не добираются, удержанные наклонной  плоскостью. Река хранит верность - подхватывает и тянет. Опустевший пакетик свёрнут и убран. Ладонь по новообразованной привычке гладит оголившийся затылок, снятый под "ноль пять". Сентиментальность над этой рекой на косогоре выглянула из-за плеча, поскреблась в закутанную шарфом от здешних северо-западных зрелых ветров, угревшуюся над этим простором душу.

Никола-на-Валухе был огромен и ржав. Невероятным казалось, что столетие назад собирал он приход, битком колыхавший его приделы, дышавший в сутолоку, сквозь слезящиеся оплывы свечек. Кладбищенская ограда досматривала надвигавшееся предзимье, упокоившись в снах о миновавшем чугунном великолепии и свежей побелке. Бесформенные массивы птиц с деловым ором облепляли проломленные купола серой жести.

Сто лет назад девица, ни с того-ни с сего обкарнавшая косу, была выродком. Сегодняшней смурной, скукоженной на ветродуе страннице, торившей засугробленые могильные намёки холмиков, отмазой стало общеизвестное суеверие - состриженые волосы не оставлять в парикмахерской, а собрать в кулёк и развеять над текучей водой где-нибудь в безлюдье. Дикие обряды!

Погост неустанно продолжал  крениться к реке, подмывавшей ежегодно вал - "валуху", не типичный для этой стелившейся по низменной пойме реки, высокий обрывистый берег. Ограда на самой макушке холма была невысока, до колена, ярчели кирпичики в противовес обмякшему протаявшему тут, наверху, наглому ноябрьскому снегу. Рюкзак-гнездо умащивался на одном из отрезков этой стеночки, ногами можно было болтать и молчать - одновременно  с этой уходящей за черту города рекой перед глазами, с этим галочьим хаем из-за спины, молчать в такт с этими картонными листиками на берёзовой ветке, словно мазавшей по глазам под каждым ветряным порывом. Крупка перестала сеяться на склон. Мутноватое светлое пятно на месте движущегося к закатному берегу невидного в здешней извечной облачности светила прордело. Прилуцкие закаты здесь, на Валухе, вот уже третий месяц помогали делать изводящие домашние задания. Тетрадка трепыхалась - корявые буковинки сыпались к тетрадным полям, строчки бессильно кренило вниз.

Вот как бы взмыл отсюда фонарик! К нему можно было бы прицепить камеру - получить, типа, летающий дрон. Этакий ретро-беспилотник. И поглядеть за излучину там, впереди. Разглядеть веера на просвет голого и ажурного кустарника, овалы дальних неясных деревьев, подтвердить отсутствие намёков на крыши, стены или иные строения вдоль вырвавшейся - совершенно, наконец-то, бесповоротно - из этого города (даже из этого пригорода, когда-то монастырского села, недавно примкнувшего к  городу), но неотвратимо леденеющей реки.

Камеры на теперешнем туповатом телефончике Даны - выданном пару недель назад опекунами вместо её смартфона, "уведённого" на физ-ре из её рюкзака из девчачьей раздевалки - не было по определению, потому про селфи она и не задумывалась, а задумывалась о том, что было (и было ли, в принципе) нарисовано век назад над аркой кладбищенских ворот. Так-то можно бы было зумом приблизить и разглядеть. Взгляды стёртых, слизаных временем фресочных персонажей она, бывало, ощущала затылком и в предыдущие вечера, проводимые тут - как мягкое подталкивание ладонью - и теперь, как бы широкая, объемлющая и ненавязчивая, словно дедова, незримая , но согревающая ладонь удержалась на миг на беззащитном теперь стриженом ёжике её затылка.

 

Месяц был скобкой, а кроны деревьев - кавычками, словами автора - ветер в кронах, а косвенной речью, в которую речь прямая переводится слишком часто в нашей жизни, - порыв неспокойных, несправедливых слов, прошедший по стенам и занавесям домика, уравновешенного над ночной рекой.

- Ей порезали куртку лезвием, ещё телефон отобрали,  и на немецком, когда она отвечала, залезли под столы и выли как немецкие овчарки, чтоб не слышно её голос! - Геворг воздел руки, тут же ткнув низко качавшийся над круглым столом бахромчатый абажур. - Зачем они с ней так?

Учитель алгебры молча горбатил подпёртые ватными подплечниками плоскости своего необъятного на высохшем костяке старческого тела привычно вельветового пиджака: лишь безымянный палец заскорузло капал о столешницу подобно мерному дождю вперехлёст со снегом с той стороны стёкол: в простенке между первым и вторым оконцами  также горбилась его тень, отбрасываемая маревом запашистой и такой истинно старой и синей керосинки.

- МЧС-овцы её с Михальцевской плотины сняли двадцать три минуты назад, ночует  она в Социально-территориальном центре помощи семье и детям в явочной квартире, предназначаемой жертвам семейного насилия; после уроков ближе к обеду завтра туда смотайся, на улицу Энгельса, служительницы подскажут, где с ней тебе повидаться. - По-восточному монотонный в особо кризисных точках бытия, по-учительски непререкаемо размеренный, но так непривычно, именно сейчас, так явно стариковский, голос Болота смолк.

Ваха вскинулся, толканул столешницу бедром, чашки щедро плеснули паривший молочный улун, обжёгши серевшую впотьмах скатёрку вологодского льна, кутавшую круглый стол, язычок огня в стекле лампы дёрнулся, пустил струйку копоти, вновь спрямился.

- Детали важны бывают много позже! Повремени расспрашивать Дану! Дай её самой заговорить! - Слова учителя выстрелили вдогон смутной фигуре ученика, смявшей занавесь-тень дверного проёма.


Раскрашенный ватный дракон в старинной рамке на картине из рисовой бумаги вкрадчиво выполз из тьмы чего-то недосказанного и тишины всего-всего увиденного, шевельнул золотыми когтями и продолжил глядеть поверх тягучего вечера на то, как носивший в памяти его легенду старик вынимал из матерчатого чемоданчика крупный ноутбук и набирал в поисковой строке ничего покамест не говорившие молодым его слушателям слова "Иди и смотри».

А на следующем уроке геометрии, внезапно превращённом непредсказуемым Виктором Эоловичем в видео-урок, уверенно севшие за первую парту средней колонки Вахагнян и Камышина молча положили на столешницу треснутый старый армянский дудук и потёртый солдатский ремень со звездой -  и, подобно им, весь класс молчал и смотрел на рулонный экран, вытянутый поверх стеклянной зелёной доски.

Поэтому-то никто из следивших за кадрами начинавшегося фильма так и не услышал, как где-то ватный дракон разочарованно сомкнул свои золотые глаза: ибо где-то там алый китайский фонарик, взлетевший в ночь над Михальцевской плотиной, уже давно и ровно двигался в застылом воздухе вдоль наконец-то затянувшейся прочным льдом упрямой рекой, унося вдаль по северо-западному ветру на своих бумажных боках кривоватые, наспех начертанные маркером,  буквы фамилий троих фронтовых побратимов из ж\д бригады на берегах раскалённого военным летом 1943-го Кальмиуса, известные в этом северном городе пока также лишь троим.

Страница 4 из 37

Поделиться

 

Метрика