***

/6/ Родился я в октябре 1932 года в д. Тимониха Азлецкого с/с Харовского р-на Вологодской обл., в семье колхозников: Белова Ивана Фёдоровича и Беловой (Коклюшкиной) Анфисы Ивановны. Я был у них вторым сыном. Поскольку в то время детей крестьян регистрировали не очень тщательно, то никаких метрических документов на меня не оказалось. Я был записан лишь в колхозной книге по учёту выработанных трудодней, и то ошибочно: 1933 годом. День моего рождения также в точности неизвестен. По рассказам родственников и матери, я родился или за неделю до Покрова Богородицы, или неделю спустя. При получении свидетельства о рождении в 1949 году было поставлено приблизительное число – 23 октября – и неправильный год: 1933-й. В 1983 году по опросам свидетелей и через народный суд был установлен подлинный год моего рождения, т. е. 1932-й.

Когда началась Великая Отечественная война, я перешёл во второй класс Сохотской начальной школы. Учились мы в здании бывшей Никольской церкви. Нашими учителями были Мартьянов Николай Ефимович и Алехинцева Рипсения Павловна. В третьем - четвёртом классе меня учила Горбунова Александра Николаевна. В первом классе, помимо таблицы умножения, дробей, каллиграфии (т. е. чистописания), рисования (ИЗО, как тогда говорили), чтения по букварю Н. Е. Мартьянов увлекательно преподносил нам разные житейские истории, рассказывал о природе. Ленивым и тупым он изредка крутил уши. Ещё запомнилось, как Рипсения Павловна после уроков сгоняла всю школу в один класс, и мы пели «Интернационал».

Ещё до школы меня научил читать старший брат Юрий. Первая моя книжка была о трактористе, который пахал около нашей восточной границы. Девочка, кажется, китайская, случайно перешла по мосту на нашу сторону. Она плакала, когда её уводили обратно.

У отца имелась небольшая библиотечка: «Вопросы ленинизма» И. Сталина, «Лесозавод» Караваевой, «Дети труда» - сборник рассказов, «На луну» (автора я не запомнил), повести Л. Н. Толстого, «Шерлок Холмс» Конан Дойля, большой том в зелёной обложке Н. В. Гоголя, «Человек, который смеётся» В. Гюго, Хрестоматия с рассказом Фурманова «Красный десант» и стихотворением Жарова «Песнь о металле». Все эти книги, даже Сталина, я изучил во время войны от корки до корки. Только В. Гюго я не успел прочесть, так как его «зачитали» в соседних деревнях. В школе имелась маленькая библиотечка из советских авторов: Гайдар, Маршак, Б. Жидков и т. д. Библиотека бывшей приходской школы была уничтожена ещё в 20-е годы. Я любил «Дальние страны» Гайдара, быстро перечитал и всё остальное. Моё «книжное голодание», начавшееся раньше голодания физического, быстро становилось хроническим. Отец до войны зимними вечерами читал вслух. Но позже родилась у меня неудержимая тяга к чтению самостоятельному. Я воровал книги с чердаков брошенных домов. Дома были заколочены, но мы находили какие-то щели между хлевами, забирались внутрь через подвальные окошечки и шастали. В поисках книг я забрался однажды и в жилой дом… Это было уже настоящее преступление: я украл с соседского чердака книгу Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву». Читать её было совершенно невозможно, я невзлюбил её сразу же. Но прочитал до конца. С тех пор я не могу простить себе это воровство, повторённое позднее и не однажды уже для утоления физического голода. Первый мой грех, да и последующие всегда ассоциируются почему-то с Радищевым. Отец учил нас столярничать, мы соревновались с братом, у кого лучше получится табуретка. Перед войной отец постоянно ездил на заработки, плотничал то в Москве, то в Онеге. Большое влияние в смысле труда оказал на меня крёстный (дядя моей матери) Иван Михайлович Коклюшкин. Его отец (мой прадед по матери) Михайло Григорьевич был верующим, я его хорошо запомнил по пению псалмов и по сказкам, которые он мне рассказывал.

После начальной школы я учился в Азлецкой семилетней школе, которую закончил в 1947 году. Все эти годы, да и последующие, связаны с физическими и нравственными лишениями. Простудился и умер мой дружок и одноклассник Толя Стулёнков, с которым пять лет сидели за /7/ одной партой. От болезни, связанной с голодом, умерла бабушка по отцу Александра Фоминишна. Умер крёстный Иван Михайлович. В 1943 году при штурме Духовшинского укрепрайона погиб отец. Голод продолжался вплоть до начала 50-х годов. Ели толчёную солому, замешанную на картофеле, ели кору, мох, сухой дягиль, коглину, даже дохлую конину.

После окончания семилетки учиться было негде. Ближайшая десятилетняя школа находилась в 45 км от нашей деревни. Налоги и физический голод не позволили мне закончить 10 классов. Два года на разных работах я работал в колхозе. Каждый год пытался «поступить» куда-нибудь, но каждый раз мне отказывали. Отказало Рижское мореходное училище, даже не объясняя причины. Отказало Вологодское музыкальное, а в Великоустюгское речное я опоздал на вступительные экзамены, т. к. не хватило денег на проездной билет… Словно в компенсацию за всё это меня поставили счетоводом в колхозе. Колхозный учёт был весь запутан, моя душа не лежала к бухгалтерской деятельности. Я решил уехать в ФЗО [школу фабрично-заводского обучения]. На общем собрании меня долго не отпускали. В сельсовете не давали справку на паспорт. Метриков не было. И всё же я покинул деревню и родину. Это было в марте 1949 года. Осенью этого же года я закончил школу ФЗО № 5 г. Сокола и получил аттестат столяра довольно большого – пятого разряда. Уже в ФЗО научился делать филенчатые двери, вязать рамы, освоил деревообделочные станки. Начал учиться в 8-м классе вечерней школы г. Сокола, но всех нас отправили в Монзенское СМУ на строительство грандиозного лесообрабатывающего комбината. [3]

***

…Мне приходит на ум собственное воспоминание о раннем детстве. Помню, как страшно, как горько и тревожно было, когда мать уходила из дома на целый день. И как радостно, удивительно легко становилось на душе, когда она возвращалась!

Мир вновь становился счастливым и солнечным. [4, с. 146]

***
/52/ Бабушку все звали Фомишной. <…> Рассказывают, что Фомишна, если не очень далеко, то ходила по снегу босиком. Она сама пахала надел. Сама рубила брёвна и ездила с корьем под извоз, чтобы заработать так необходимую в хозяйстве копейку. Её утыканная дёгтем (от оводов) лошадь Карюха не раз хрупала сено у коновязи в Бережном на Кубенском озере. Крепка была моя бабка Фомишна, ничего не скажешь! Она подняла на ноги моего будущего отца, вырастила и выдала замуж двух моих тёток Веру и Любу. Никто уж теперь не скажет, сколько она накосила стогов, обмолотила овинов, перемыла полов, вспахала полос, срубила дерев, сколько молока надоила и /53/ наметала навозу, напряла кубышек и выткала холщовых станов, сколько перетолкла и перекатала белья, сколько раз истопила печь и сколько испекла пирогов.

Втроём с моей матерью и отцом как раз перед коллективизацией они срубили новый дом, новую баню и новый амбар. Тут началась и новая, уже колхозная жизнь. Фомишна бесконечно любила своего первого внука, моего старшего брата Юрика. Вероятно, меня она слегка недолюбливала, кажется, даже не скрывала этого, и я страдал от этого так, что иногда плакал от горя. Но тогда Фомишна тотчас гладила меня по темени, нежно утирала мой мокрый нос и ласково что-нибудь приговаривала: «Батюшко, батюшко». И моё горе моментально развеивалось… <…>

Колыбельные напевы Фомишны до сих пор звучат в моей слуховой памяти, я помню даже тембр её голоса:

Утушка полевая,
Где ж ты, где ночевала?
Там, там, там, на болотце,
В пригороде, на затворце.
Шли мужики с топорами,
Детушек распугали…

Ещё запомнилось мне, как Фомишна разговаривала с коровой. Вообще со скотиной (даже с курами) она разговаривала как с равными себе существами, полагаясь на их стыд, совесть. Я помню и то, как в смятении глядел на бабушку, стоявшую на коленях перед божницей, помню её громкий убедительный шёпот. Только слова молитвы мне не запомнились… <…>

Врезалась мне в память, словно живописный холст в раму, незабвенная, ослепительно яркая картина солнечного зелёного дня с белыми клубами облаков на голубом бесконечном небе, с гудящими в нашем огороде оводами и мухами, с крапивой и какими-то мощными цветочными запахами. Я каким-то образом выползаю из отцовского дома на волю. Бабка Фомишна недоглядела, и я вдохновенно ползу по траве, влекомый какой-то силой. Куда? К старому, уже брошенному взрослыми дому, вернее, к его всё ещё крепким развалинам, оставшимся от двора и высокой курной избы. И посейчас в глазах замшелая лестница, с гнилыми и выбитыми ступенями, она ведёт на верхний сарай, стоящий уже без стропил и без крыши. Туда-то меня и тянет неудержимо какая-то сила. Я даже преодолеваю первые две ступени на этой полуразрушенной лестнице. Но тут появляется в воротах новой избы бабушка Фомишна и, ругая меня, бежит ловить. Я, однако ж, успеваю испытать неудержимый восторг от преодоления двух древних ступенек, но этот восторг тотчас меняется другим. Я слышу: из-за реки долетают весёлые голоса баб-сенокосиц, которые косят на силос. Среди тех голосов и мамин голос. Из-за речки углядела она моё путешествие к старому дому, что-то кричит, бежит к речке, а я задыхаюсь от нестерпимой тяги к ней, от сладкой тоскливой нежности к этому родному и единственному в мире существу, бегущему от заречных травяных копен меня выручать. Но бабушка Фомишна опережает её, хватает меня и тащит в дом, подальше от опасной замшелой лестницы…

В то лето я начал своими ногами бродить по деревенской травке, остерегаясь крапивы. Чудное, сладостное чувство новизны охватывало меня при знакомстве с деревней, с новыми, не родными людьми! Как раз тогда я научился что-то лепетать, уже выговаривал первые в своей жизни слова.

Видимо, в ту же пору бабушка, хотя и любила больше старшего внука Юрика, учила меня говорить и считать. Но считал я ещё с ошибками, с пропусками, с пятого на десятое. Хорошо запомнилась бабушкина считалка. «Раз-два! – напевно учила меня Фомишна, держа на коленях и в такт хлопая моими же ладошками. – Три-четыре, причастили! Пять-шесть, бьём шерсть! Семь-восемь, сено возим! Девять-десять, деньги весят. Одиннадцать-двенадцать, на улице бранятся».

Что значит причастить, я тогда, конечно, не знал. Атеистическая колхозная атмосфера сказывается всю жизнь. Но что значит «бить шерсть», я узнал лет в двенадцать, помогая крёстному Ивану Михайловичу. Тогда он сам валял себе и нам «катанки» - зимнюю обувь. Я помогал ему: бил шерсть на специальной струне, которая в свободном /54/ дрожании издавала весьма музыкальный звук. Возить сено со взрослыми приходилось ещё раньше… А вот что значило весить гирями обычные деньги? Этого я всю жизнь никак не мог понять. Понял только во времена перестройки…

Да, Фомишна умирала ночью, я проснулся от самоварного шума, от тихого материнского голоса, от какой-то суровой ночной торжественности, царившей в нашей избе, едва освещённой семилинейной керосиновой лампой. Бабушка лежала на лавке недвижимая. <…> От чего же Фомишна умерла, такая крепкая и такая выносливая, никогда ничем не болевшая? Шла война, в деревнях уже кое-где голодали, но до настоящего, подлинно жестокого голода было ещё далеко, он пришёл лишь в 1946 году. Тем не менее в моём сознании укрепилась почему-то та мысль, что Фомишна умерла от голода или от какой-то болезни, связанной с голодом.

Оказывается, я ошибался. Тётя Люба... рассказала… про Фомишну:

- Да ведь поперёк неё колесо проехало!.. Телега была гружёная, колхозная.

И тётка рассказала, как Фомишна провожала её из деревни. В тот ли раз телега, гружённая тяжёлыми мешками с льносеменем, переехала мою бабушку? Это неясно до сих пор.

Я редко видел свою единственную тётку и всегда поражался её удивительному жизнелюбию, оптимизму, такому теперь нечастому, и всему её несколько насмешливому внешнему облику. Глубоко и узко сидящие глаза тёти Любы живо напоминали облик Фоминишны, может быть, и часть житейской весёлости перешла к ней от бабушки. Тётя Люба не унывала душой даже в самых неуютных местах своей и всеобщей истории. До войны жизнелюбие тётки не выглядело чем-то исключительным, таких, как она, было ещё много, так много, что даже трагические события не воспринимались трагически. [2]

***
[В. В. Кудрявцев:] Говоря о себе, Василий Иванович постоянно вспоминает мать:

- Своей литературной деятельности я обязан матери. И всему прочему. И язык. Язык! И не только, конечно, матери, но и отца я вспоминаю. Язык в основном от матери… [8, с. 109]

***
Василий Иванович, что повлияло на формирование Вас как человека и как писателя?

- В Архангельской, Вологодской и других областях Северо-Запада люди, особенно в деревнях, и сейчас говорят, в общем-то, почти так же, как говорили несколько столетий назад. Русский язык сохранился здесь в своей чистоте и почти том же богатстве. До самого последнего времени у меня на родине существовал своеобразный культ языка: каждый стремился говорить образно. Молчуны и не умеющие красиво говорить подвергались тонкой общественной насмешке. Умение красиво, образно говорить приравнивалось к обязательному умению, например, плотничать или ткать холсты. Именно это обстоятельство и повлияло больше всего на мою личную судьбу… [12]

***
[Г. А. Сазонов] - Великая Волга берёт разбег с ручейка в болотце на Селигере. А где исток вашего пути в литературу?

[В. И. Белов] - Определённо об истоке говорить можно. Он – в стихии народной жизни, деревенском детстве, в неброской, но милой северной природе. Я благодарен матери – Анфисе Ивановне. Она выросла круглой сиротой, но знала столько поговорок, частушек, песен, стихов, присказок. Иван Фёдорович, мой отец, - крестьянин и плотник, погиб в 1943 году, защищая Смоленск. Мама поднимала пятерых детей одна. Мы рано узнали труд, хлебнули нужды, голода. [13]

***
/141/ …Нужда… гнала моего отца с топором на заработки. Мы его не ждали, рождались по очереди, и ему приходилось самосильно лупить топором, рубить бараки для строителей, зарабатывать нам на ситчик и на налог государству.

Проработав месяца три где-нибудь на Судострое, в Соломбале, в Москве или в Печоре, отец вновь приезжал в колхоз, поскольку не мог долго без родины.

Однажды весной он твёрдо решил никуда больше не ездить. Бригадир закрепил за ним на время сева хорошую крепкую лошадь. Отец радовался этой лошади, но перед самым выездом в поле ему нарочно, назло, дали какого-то одра. Отец выехал в поле, попробовал пахать, но пахать было нельзя, и он напился. <…>

Отец опять уехал. Уехал только из-за того, что на него кричали, а он не любил, когда на него кричали. Между тем в Тимонихе старые хомуты износились, а новых почти не делали. С часу на час ждали железных гнедух и обещанной мировой революции. Железные же лошади рождались туго: лишь в тридцать девятом году я бегал глядеть первый колесник, пришедший молотить в Пичуху. Примерно около этого времени отец вновь приехал домой, работал бригадиром. Я помню, как, вернувшись как-то с улицы, жевал горбушку. Пришёл какой-то дядька и спросил, дома ли отец.

- Он на дворе, кожу делает, - простодушно сказал я. И вдруг Юрка, старший брат, повёл меня в куть и дал мне сильную тюму в бок. Я ревел не от боли, а от обиды, не зная, за что была дана эта «тюма». Уже потом узнал, что за длинный язык. Нас к тому времени было четверо, не считая взрослых. Имелась корова и телёнок. Чтобы сшить восемь пар сапог, нужен был не один телёнок, а по крайней мере четыре. Телёнка отец зарезал, а шкуру тайком выделывал на сапоги. Шкуры, даже овечьи, в ту пору надо было все без исключения сдавать /142/ государству, их реквизировали. Я помню и сейчас, как мы носили сапоги по очереди. И вдруг выделанная отцом кожа исчезла из предбанника. Её унёс тот же упомянутый тип. Он тайно унёс эту кожу и присвоил её. Какое странное сочетание! Одно и то же лицо порой владело и карающей, и хапающей рукой. Обычное воровство он с полной искренностью считал исполнением законности. Вскоре отец снова решил уехать, но поднялась война. (Помнится, после ранения он приезжал домой на несколько дней, и тогда, мальчишкой, я впервые услышал от него о «Тихом Доне», который он прочёл в госпитале, и о «Тёркине», который печатался тогда в военной газете.)

Он метался между городом и деревней всю жизнь, пока не сложил голову на Духовщине в сентябре сорок третьего. <…> До самой великой войны он жил, раздираемый противоречивыми чувствами. Из деревни бежал в город, из города тянуло обратно. Ни там, ни тут не был хозяином собственной судьбы, потому, наверно, и пил водочку. Он плотничал в Сокольниках, когда, в голодный тридцать шестой к нему в Москву приехала моя мать. <…> Отец всё говорил, что увезёт нас жить в Москву. [4, с. 141, 142]

***
[В. Белов] - Вся беда в том, что у меня в детстве не было книг. Даже библиотеки не было. Клубная библиотечка появилась только после войны. У отца была небольшая, но её растащили знакомые, когда он ушёл на фронт. Помню, как мы читали Гоголя вслух. Отец читал. До войны ещё. А мы – мои сестры и братья и я, маленькие тогда, - слушали. Приходили соседи. Помню, как отец читал «Ночь перед рождеством»… Когда он дошёл до того места, где чёрт с руки на руку перекатывал горячий месяц и дул на лапы себе, сосед – старик Алёша, сидевший на лавке в будёновке, - беззвучно смеялся.  Очень интересная картина… При лампе… <…>

Я читал всё, что попадалось. Помню, на чердаке в пустом доме нашёл книжку! Я был рад и счастлив. Но читал её, страдая, она мне не нравилась. Это было «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева. Уж очень труден язык, устарелые обороты… Но всё равно читал… А если попадалась такая книжка, как, допустим, Гоголь!..

Однажды я рассказ написал о том, как читал на стенах, оклеенных листами из книги. Роман. Это ужасно! Половина страниц на обороте. Иные под потолком, иные вообще разорвались… Помню, гулянка идёт, девки пляшут, а я читаю. Вот такие штуки. Нечего было читать.

[В. Стеценко] - Во время войны?

[В. Белов] - И во время войны. И после войны. Помню, попалась одна книжка Конан Дойла. Читал её с жадным любопытством. Почти одновременно Льва Толстого: «Фальшивый купон», «Отец Сергий»… То есть абсолютная пестрота. Потом появились гайдаровские книжки, их с наслаждением читал в детстве, а потом и в юности даже. Беспорядочное чтение, без всякой системы. Хотелось читать, читать, читать! А потом, когда уехал из деревни в город, стало некогда. Не до чтения было! [11, с. 147]

***
[Маленькая В.:] …Попросила рассказать о самых ярких впечатлениях в жизни. Их было много. Но самые эмоциональные связаны с музыкой, с русскими песнями, молитвами. <…> А любовь к музыке началась очень давно, со знаменитой «Катюши». Он помнит, в какое время она появилась. Ходил тогда в первый класс. Дядюшка (отца уже убили) заставил мальчика переписывать слова «Катюши», чтобы петь самому. Василий Иванович вспоминает:

- Сижу, каракули ставлю, слова запоминаю. А ещё помню, как пели деревенские женщины в свободное время. Война, печаль. И вдруг потрясающее пение. Этот момент я использовал в романе «Кануны». [9, с. 5]

***
[Грешневиков А. Н.] - …Василий Иванович, когда вы начали писать и с чего начали?..

[Белов В. И.] - Рано начал… Помню, ещё маленькими мальчишками мы с приятелем собрались на рыбалку. И всё, что я увидел в этот час, красота природы, так на меня подействовало, так восхитило и взволновало, что я со своим дружком заговорил… стихами! Какие уж это были стихи – Бог знает… Что-то ужасно детское и совсем примитивное. И стихами их всерьёз, конечно, не назовёшь. Но я заговорил ими! Я рассказывал приятелю о том, что я вижу и чувствую. Я передавал своё «писательское» видение мира! Вот таким смешным и детским было начало…

[Грешневиков А. Н.] - Какие книги особенно благотворно подействовали на вас в самом начале литературных занятий?

[Белов В. И.] - Борис Шергин. Вы читали его? Прекрасный был северный писатель. Настоящий знаток темы и мастер языка. А потом мне повезло. Истинно счастливый случай – я встретился с книгами Ивана Шмелёва. Слава тебе, Господи! Я почувствовал из них, что такое настоящая русская литература. Бунин на моём пути, конечно, был. Но Бунин был и для всех. А найти в то время Шмелёва – это редкое счастье… И я ему обязан многим. <…>

[Грешневиков А. Н.] - А как вы воспринимали не «деревенских», а чисто советских писателей?

[Белов В. И.] - В соответствии с возрастом. Я очень любил и люблю Гайдара. Не того проклятого его потомка, что разорил Россию, а автора «Школы», «РВС», «Дальних стран» - я вырос не этих книгах, они талантливы и поэтичны. <…>

[Грешневиков А. Н.] - А раньше мужики были лучше?

[Белов В. И.] - Всякие были. Но в целом – гораздо лучше. Хоть по своей деревне суди, хоть по всей России. Вот временами перебираю в памяти наших деревенских мужиков и любуюсь ими. К примеру, мой дед. Всё по-мужицки умел: и в поле работать, и в деревне, и дома. До сих пор живы его прекрасные наличники. А как он сказки рассказывал! Я от него впервые услышал сказку о тетереве и лисе. Какая была в его рассказе поэтическая ритмика! Какое чувство природы! [7, с. 26]

***
Для вологодской земли война была подлинной трагедией… Можно насчитать сотни деревень, куда не вернулось после войны ни одного солдата. А солдатские жёны и матери, дети и старики делали для победы всё, что было в их силах. <…> День и ночь вологжане отправляли на фронт эшелоны с продовольствием, хотя сами ели не досыта… У меня на родине, в глубоком тылу, люди умирали от голода. От болезни, связанной с недоеданием, умерла и моя бабка Фоминишна. Они с матерью все старались хоть как-то накормить нас, пятерых, оставшихся без отца…

Одно из видений военной поры: мы, ребятишки, сидим в розовом разливе лугов и щиплем клеверные маковки. Всего обиднее было то, что нащиплешь корзину, умнёшь, а когда мать их высушит и истолчёт в ступе, получается всего горстка коричневой муки. Ели и мох, и репейники, и толчёную солому. Но клеверная мука была самая лучшая, лепёшки из неё не так обдирали горло…

Всплывают в памяти собрания в конторе, где женщины слушают уполномоченных по хлебу, по займу, по лесу. А весной… Лошади, на которых раньше пахали, сдохли, некоторые съедены. Десяток женщин на верёвках, без оглобель, волокут плуг. Одиннадцатая идёт бороздой… От дома к дому бредут нищие…

Из этих воспоминаний и возник рассказ «Такая война». Но тут всего лишь частица народной трагедии… [5]

***
Мне видятся печальные детские глаза, смотрящие на нас из прошлого. Помню, как в начале войны наши матери мыли полы, лавки, окна в домах. А мы, ребятишки, с нетерпением ждали своих ленинградских сверстников, но так и не дождались. Может быть, как раз те ребята, которых мы ждали в Тимонихе, чтобы вместе пережить лихолетье, утонули в холодной ладожской полынье. И никто уже не скажет теперь, сколько среди них было будущих поэтов, музыкантов… [6, с. 143]

***
Во время войны, мальчишкой, я видел, как бабы кололи иконы на дрова, растопляли ими колхозную водогрейку. Другие соскабливали изображение и приспосабливали доски для хозяйственных нужд. Жечь иконы считалось грехом, продавать тоже, да и покупателей на этот товар не находилось. Поэтому весной, когда талые воды подходили к самым баням, бабы опускали иконы в реку: «Пусть несёт по белому свету». [4, с. 128]

***
/6/ Белов: У моего поколения беда была одна, почти у всех не было отцов, у кого на фронте погибли, у кого раскулачили или расстреляли, как у Шукшина. Я умудрился выжить без отца. Отец погиб на фронте в 1943 году, когда мне было десять лет… Все невзгоды, связанные с крестьянской бедностью, не минули меня. Несмотря на то, что отца убили на фронте, нам и корову Берёзку пришлось отдать государству в налоги, и даже амбарчик, срубленный матерью ещё вместе с отцом Иваном Фёдоровичем, вынуждены были отдать вернувшемуся с фронта солдату. Не то, что сочувствовали и помогали семье погибшего воина, скорее наоборот. Может, чудом каким-то уцелели. Потому и школу вовремя не закончил, не получил должного образования. <…> …Я не получил даже аттестата в своё время. А ведь я тоже когда-то мечтал об университете, тянулся к знаниям. Всё должно к человеку вовремя приходить. Нельзя опаздывать в жизни. Как бы потом ни навёрстывал, всё равно до конца не наверстаешь. <…>

/7/ Бондаренко: А в литературе были у тебя наставники, кто помог тебе, оказал влияние?

Белов: Ещё в детстве я благодаря отцу и с героями Шолохова познакомился, и с героями Твардовского. Мне даже не сами писатели запомнились, они как бы были в стороне, а их герои – Григорий Мелехов и Василий Тёркин. [10, с. 6, 7]

***
Н.Ч. Ваш отец Иван Фёдорович сложил голову в Духовщинском районе в сентябре 1943 года… Вы были на Смоленщине. Отыскали-то могилу отца?

В.Б. Нет, не отыскал. Знаю, что он в одном из трёх мест лежит, а где точно – не ведаю. По моим данным… первая могила была на берегу реки Царевич. [15]

***
[В. В. Кудрявцев о В. И. Белове:] …Ему было четырнадцать лет, когда он написал свою первую автобиографию. Это было сразу после войны.

Тогда ему «есть хотелось непрерывно, даже во время сна, но всё равно жизнь казалась хорошей и радостной. Ещё более удивительной и радостной представлялась она в будущем…» [8, с. 109]

***
[Анфимова О. Н.:] Что касается музыки, то уже в юные годы он намеревался связать жизнь не с поэтическим, а с музыкальным искусством. Василий сам научился играть на гармошке, обменянной матерью на мешок картошки, и подбирать песни: «Мать купила мне гармонь, я к этому времени играть научился. Мать гордилась тем, что я неё такой музыкальный».

Позже в своём очерке «Голос, рождённый под Вологдой» Василий Белов напишет: «…В 1948 году поступал я в Вологодское музучилище. Дежурный преподаватель на стук проверил мой слух, заставил голосом включаться в звучание рояля. Он сказал, что слух у меня есть. Я, счастливый, уехал на станцию Пундугу, чтобы дома, в деревне, нетерпеливо ждать приёмных экзаменов. Увы, на приёмных экзаменах я провалился. (Или меня провалили?) Перед целым синклитом в 20-25 человек меня попросили спеть. Но что мог спеть пятнадцатилетний мальчишка, да ещё перед такой аудиторией? Они решили, что я не гожусь для училища. Не помню, как я приехал на станцию Пундугу, как пешком ещё раз протопал 45 километров. Я разрыдался, когда мать открыла мне ворота отцовского дома…» А вот воспоминание о первых детских мечтах: «…Детские мечты были не очень многочисленны, их можно и перечислить: мечтал я, к примеру, научиться играть по нотам и, будучи пятнадцатилетним, даже тренькал на домбре “Во поле берёзонька стояла…”». [1, с. 194]

***
/142/ Вспомнилось, как после семилетней школы меня неожиданно сделали счетоводом. До сих пор почему-то краснеют уши, когда вспоминаю это время и эту контору, оклеенную плакатами.

Дело было в том, что прежний счетовод Саша Рябков уехал в Архангельск, ставить на эту «должность» было некого, и жребий пал на меня. Мне было пятнадцать лет, образование семь классов, и посему сделали меня счетоводом. Меня распирала гордость, впервые в жизни в сердце шевельнулся ядовитый червяк тщеславия. Начальство, как же!

Вся колхозная бухгалтерия была ещё до меня безнадёжно запутана. Я день за днём запутывал её ещё больше. Было приятно чувствовать себя начальством, но душу воротило от скучных лицевых счетов, ведомостей и квитанций.

<…> Особенно скучно было днём, когда все люди на работе, то есть в поле. Хозяйка бобылка Вера, протопив печь, тоже уходила в поле. Шуршали тараканы, в голове звенело от угара. Куры за тёсовой перегородкой клевали хозяйскую простоквашу… Вместо того чтобы сводить дебет с кредитом, я писал какие-то стихи, чертил схемы ветряков и буеров, изводил колхозную бумагу. Вытирал из окурков махорку и учился курить… Приходил /143/ председатель, я чистосердечно подмахивал фальшивые документы, мне казалось тогда, что в мире не существует обмана. Естественным казалось и то, что за центнер сданного ячменя или ржи Государственный банк переводил на текущий счёт колхоза по 70-90 копеек.

Все бабы были в долгу у колхоза, приходили просить зерна, и мы выписывали им от полутора фунтов до пуда, смотря по обстоятельствам. Это был сорок девятый год – первый год моей юности. <…>

Меня всё время куда-то тянуло.

Однажды, увидав в газете объявление о приёме в ФЗО [школу фабрично-заводского обучения], я написал заявление, адресованное общему собранию колхоза. Многие были против, но проголосовали, к моей великой радости, «за». Контора опять осталась без начальства… <…>

Для того чтобы получить паспорт, кроме справки по форме № 10, нужны были и «метрики», то есть свидетельство о рождении. В наших местах детей колхозников в тридцатые годы частенько вообще не регистрировали, юридически я как бы и не существовал. Когда я достиг того возраста, что мог делать подростковые работы, меня записали в колхозный отцовский лицевой счёт, где вёлся учёт заработанных нашей семьёй трудодней. Только год рождения указали ошибочно, не 1932-й, а 1933-й. Месяц и день рождения я придумал себе сам, 23 октября, поскольку мама и бабка Ермошиха сказали, что я родился то ли за неделю до Покрова, то ли неделей позже. Такую справку я и представил в загс Харовского района Вологодской области. Дама, сидевшая за барьером, факту моего рождения не поверила и отправила меня обратно домой, но я был настойчив и пришёл снова. Тогда она всё-таки сделала запрос в Вологду в областной архив. Но наша Никольская церковь к тому времени, когда я родился, не действовала (меня крестил подпольно какой-то странствующий священник), потому в приходской книге метрической записи о моём рождении не существовало. Дама обозвала меня «колхозником» и отправила опять домой (65 километров). Так началась моя эпопея с метриками. [4, с. 142, 143]

***
[Из беседы В. Белова с учащимися Дома профтехобразования Вологды 9 апреля 1984 г.:] Стоит вам сказать, что моё знакомство с вашими учебными заведениями состоялось давно. Вас ещё не было на свете, когда в 49-м году я удирал из колхоза. Тяжёлые были годы, но я убеждён, что счастье не зависит от материальных, что ли, благ. Понятие счастья более широкое и ёмкое. В 46-м году в нашей деревне умирали люди с голода. Например, мой дружок Плетнёв. Врач пришёл к нему, а он холодный на печке… Я решил, что уеду. И ещё поклялся, что привезу маме денег…

Тогда в ФЗО [школу фабрично-заводского обучения] набирали по разнарядке сельсовета. <…> Так получилось, что я стал учиться в ФЗО на столяра. С тех пор я начал делать рамы, табуретки. Раму, кстати, сложно сделать, это уже настоящий столяр. <…>

- Какие впечатления остались от школы ФЗО?

- Это было первое впечатление от города, знакомство с ним. Хотя я учился 6 месяцев. В нашей школе училась группа «блатных». Они подражали взрослым преступникам. Воровали, пили водку. Пытались обижать нас. А мы, деревенские мальчишки, ничего этого не знали. Был конфликт такой. Были отрицательные стороны, но были и радостные. Так я помню радость после того, как сделал раму. Стал снова учиться, писали диктанты. Хотя первые навыки учёбы дала школа. У нас не было в деревне книг. Лазили по чердакам, искали книги. Правда, времени, чтобы читать, мало оставалось. [14]

***
[Из очерка «На родине»:] …Смешное детство! Оно вписалось в мою жизнь далёким неверным маревом, раскрасило будущее яркими мечтательными мазками.

В тот день, когда я уходил из дому, так же, как и сегодня, вызванивали полевые кузнечики, так же лениво парил надо мной ястреб, и только сердце было молодым и не верящим в обратную дорогу. [8, с. 108]

Список источников:
1) Анфимова О. Н. «Эти звуки, они живые…» : [16+] // Волог. ЛАД. 2018. № 1. С. 194-201.
2) Белов В. И. Бабушка Фоминишна // Работница. 2007. Янв. С. 52-54.
3) Белов В. И. Белов : [автобиография]. [Вологда], 1999. 2 л. Источник: Рус. Север. 20 янв. С. 6, 7.
4) Белов В. И. Раздумья на родине // Наш современник. 1985. № 6. С. 100-160.
5) Василий Белов: Земля - наш дом, будем её беречь / беседу вела М. Искольдская. [Вологда], 1986. 1 л. Источник: Крас. Север. 19 февр. (№ 41). Цит. по: Совет. культура. 1986. 11 февр. (№ 18).
6) Василий Белов: «Человек счастлив, пока у него есть Родина» : [беседа с литературным критиком П. И. Ткаченко] // Дон. 1987. № 10. С. 142-148.
7) Грешневиков А. Н. О хранителе русского лада // Волог. ЛАД. 2007. № 3. С. 25-36.
8) Кудрявцев В. В. Пусть в душе будет лад // Волог. ЛАД. 2010. № 4. С. 106-113.
9) Маленькая В. Простите, если что-то не так поняла. [Вологда], 2002. 3 л. Источник: Волог. новости. 23-29 окт. С. 1, 5.
10) Молюсь за Россию! : беседа Владимира Бондаренко с Василием Беловым // Наш современник. 2002. № 10. С. 5-15.
11) О самых родных и близких : беседа с Василием Беловым / беседу вёл Владимир Стеценко // Лит. учёба. 1985. № 6. С. 146-155.
12) Разбудить совесть : [интервью]. Вологда, 1982. 1 л. Источник: Волог. комсомолец. 22 окт. (№ 127).
13) Сазонов Г. А. Василий Белов: душа жива в слове, считает замечательный писатель, которому вчера исполнилось 70 лет. [Москва], 2002. 2 л. Источник: Труд. 24 окт. (№ 192). С. 10.
14) Смолин А. Василий Белов: «Человек должен уметь делать всё!». Вологда, 2014. 1 л. Источник: Волог. литератор. № 6 (дек.). С. 7.
15) Чепурных Н. Василий Белов: «Я верующий и грешный». [Москва], 2003. 1 л. Источник: Завтра. 22 авг. (№ 34). С. 7.

ВЕРНУТЬСЯ НА ГЛАВНУЮ

[О происхождении фамилии Беловых]

/94/ Именно сиротами суждено судьбой оказаться в малолетнем возрасте Ивану и Анфисе [родителям В. И. Белова].

Отчётливо представляется картинка детства Ивана. Ребёнок-мужичок деловито правит возом в гору зимой.

- А что, у отца-то большая семья?
- Семья-то большая, да два человека
Всего мужиков-то: отец мой да я…

Примерно в таком возрасте лишился отца Ванюшка. Мать, Александра Фоминична (Фомишна), собирает паренька в школу на запись.

Сорванцы облепили стол учителя, гомонят, толкаются. Ваня в сторонке, не суетится, ждёт своей очереди.

- А ты чей да откуда? – врасплох застал мальца вопрос.

И не успел тот вымолвить, что Фомишнин из Тимонихи, ребята закричали:

- А это Ванька-беляк!

Учитель ласково взглянул на опрятного, стриженого под горшок, белоголового несуетного пацанчика. Вспомнил, что он в семье единственный мужчина, чётко произнёс:

- Так и запишем: Белов Иван … как звали отца?

- Фёдор Петров! – отчеканил осмелевший Ваня, но графа уже была заполнена.

/95/ Так родилась добрая светлая фамилия. [1, с. 94, 95]

***
/93/ Зимовка, передок, двор, хлев, сарай, сенник… Баня, амбары, ульи, качели. Получается, что до войны мы были даже богаты. Этот дом продан, усечён, перестроен. Зимовочку Василий Иванович откупил, подремонтировал – ради памяти отцовской, ради памяти бабушки, которая всех пятерых тут в зыбке качала. <…>

/94/ Из самой народной гущи вышли родители Василия Ивановича: Иван да Анфиса.

В своё время они учились в церковноприходской школе вместе с четырьмя детьми священника. Сохотская волость Кадниковского уезда. Девять деревень кустились к Поповке. Тут погост, дом, сад, Никольская церковь со школой. Духовный центр истинно верующих прихожан. <…> [1, с. 93, 94]

***
/95/ Уже родился второй сын, Василий. Два синеглазых сынка, будущая надежда и опора, придают Ивану небывалых сил, даже Анфису он приобщил: наточил топорик и научил рубить угол.

Без оханий, не унывая, не уставая, с песней «Из-за острова на стрежень…» растёт дом. Вот он и сегодня посреди Тимонихи (продан и перестроен). Высокий передок – летняя горница, через сени – зимовка. Двор, сенник, сеновал, хлев. Погреб, амбар, ульи, баня, колодец. Неизменная (как зыбка в избе) качель. Всё, до единого бревна, тесины, угла оглажено и согрето неутомимыми мозолистыми руками Ивана Белова.

Семья, дом – главное для крестьянина. Мычит берёзка, поджидая хозяйку с подойником, прискакивает тёлочка Бровка, шарахаются пугливые овцы. В огороде всяческий овощ. Счастливо, в любви и достатке жилось деткам. Они были ещё ограждены от язв и тревог общества.

Грамотные, мудрые родители между собой обсуждали советские законы, нововведения, но никогда не допускали при детях возмущений, ругани, недовольств. От дрязг общества оберегали, считая, что деткам, во-первых, надо прививать основы доброты, трудолюбия, усидчивости, ответственности за свои поступки, умение помочь ближнему.

Всё это постепенно усваивалось с чтением сказок. Чтение заведено было в семье раз и навсегда. Как бы ни устал татя, но обязательно перед ужином присядет за стол, где Юрик приготовил книжечку, а Вася с нетерпением ждёт их чтения, бесед, рассуждений.

Малые сказки про Курочку-рябу, Колобка, Лису и Тетерева, Репку и другие он знал наизусть, и когда пришло время читать самому Васе, приносились Юрием из школьной библиотеки книжки о путешествиях, о дальних странах, о животных. Сказки Пушкина читались с упоением, легко и на всю жизнь запомнились. Вася, благодаря отцовским вечерним беседам, прикипел к книге. Ему даром и ужин, только бы татя подсел, почитал новую книгу.

/96/ Мальчики давно усвоили, на деле применяли и к месту вставляли пословицы: труд человека кормит, а лень портит; поспешишь – людей насмешишь; давши слово – держись, а не давши – крепись; на ошибках учатся; добро рождает добро; где песня поётся, там счастливо живётся.

Откуда бы ни возвращался татя, обязательно вёз подарок для деток – малые занимательные книжицы. Тут запутанные рисунки, фокусы, шарады, загадки, головоломки. Сколько тут раздавалось возгласов, открытий, удивлений!

Ах, как важно в нежные годы не механическое умение читать, а элементарное пояснение, рассуждение, участливая беседа с самым близким, любимым человеком. Именно – с отцом. Мальчику нужен умный доверительный собеседник, у Василия – отец, дядя (у Пушкина), брат (у Ленина)… Но – мужчина! Мама сыграла другую важную роль. Но Белов Иван вдохнул сыну Василию волю к жизни, смелость в творчестве, ответственность за слово.

Книжное слово воспринималось как нечто священное. После отца, матери для Василия книга стала верным учителем, путеводителем и советником, стала целью всей жизни, а пока…

- Поднимайтесь-ка, мужики, - внятным шёпотом, чтобы не потревожить малых, ласково и в меру требовательно будит сыночков татя. – Дело есть безотлагательное… Мне не управиться. Без вас как без рук.

Бабушка Саша встревает со своей женской жалостью, растапливая печь, увещевает сына, жалко ей внучат:

- Темнотища, рань, чего и надумал. Пусть спят.

Отец не перечит матери, но ведёт свою твёрдую линию, обращаясь к мальчикам:

- Подшутил сегодня шельмец-мороз над нами: осемсветный сугроб навалил, да притом у самого крыльца. Почтальонше ни за что не пробраться. Газету «Северная деревня», по которой Вася бойко усваивает слова, не получим – то-то… Поднимайтесь-ка, молодцы! Запросто туннель спроворим. Дружно – не грузно!

Братец Кролик и Братец Лис еле, молча, отряхают дрёму, с закрытыми глазами лезут на печь, которая никогда не остывает, шарят, выбирая из груды валенок свои, приметные, с заплатками на задниках. Проворно одеваются – ведь сам татя не может обойтись без них, ждёт помощи в важном деле. Лопаты – выбирай любую – уже наготове.

- А кто тут явился без инвентаря, без рукавиц? Не получится!

Вася бежит в избу за варежками.

- Юрик, завяжи-ка ему шапку под подбородком, да и пуговицы на пальтишке застегни полностью. Дело предстоит не шуточное. Туннель не обязательно, но неширокую тропу прорубим в сугробе… Газету доставит письмоноска: а вдруг там новость! Да распрекрасная! Да долгожданная! Я – первый по целине, а вы по сторонам – на подчистку, согласны?

С азартом включаются ребята в дело. И почти сразу Юрик запевает: «Мы гатовы к бою, таварищ Варашилов, мы гатовы к бою, Сталин – наш атец!»

Вася не уступает старшему: «Мчится в бой Чапаев на лихом коне…» - выводит тоненьким голоском.

- Татя, а как звали Чапаева?

- Вася, Василий, Василий Иванович! Тёзки вы, - не впервой отвечает татя, зная, как любо Васе слышать о любимом киношном герое, защитнике Родины, как мечтает быть похожим на него сын: смелым, отчаянным, подтянутым, красивым.

Так вот шаг за шагом Белов Иван вливал волю, силы в деток, ковал характер – не рад наживы (об этом всегда вскользь), не ради удовольствий, не в погоне за новыми сапогами – это всё не главное, даст бог… «Будет вам и белка, будет и свисток». Приложатся и эти радости, если человек добрый, сильный, упорный, смелый, умеет жертвовать собой ради семьи, дома, родины.

В преодолении трудностей рождаются православные русские Иваны. В их тёплом дружном семейном гнезде, где мастерят самодельные игрушки, подарки, сюрпризы, где велика тяга к книге, к знаниям, взращиваются Василии – сыны Ивановы.

Честь и совесть страны, защитники нравственности и границ.

Иные трепачи где-то исподтишка подзуживают: из грязи да в князи… Это о Василии Белове!

Рождён он в православной колыбели. Убаюкивался песней в деревянной зыбке. Страдал и пел вместе с деревней. [1, с. 95, 96]

***
/151/ Василий Иванович был ещё крещён (1932), а я уже (1936) – увы.

Высокая миссия поддержать духовность, веру, выдержать всё выпала на маму.

Как умела, исполняла извечный материнский долг, показывая пример ежедневным неустанным трудом и скупым задушевным словом.

Непоколебимая крепость её держалась на пяти бесценных живых опорах: Юрий, Василий, Александра, Иван, Лидия.

Мы незримо вливали в неё несокрушимую силу: не видели мы свою маму болеющей. Ни разу! Не слышали стенаний и слёз!

Никогда она не проклинала судьбу, не жаловалась! Даже случайно, в /152/ критические ли минуты, в озлоблении ли, не вырвалось из её милых чистых уст ни одно грязное слово.

Всё больше утверждаюсь в мысли: от мамы нашей Анфисы Ивановны исходила божья благодать. И нам внушала: всякий человек рождён для добрых дел.

Всегда задумчивая, малоразговорчивая, головушка склонена набочок, как у Богородицы, в редкие минуты доверительного общения так внимала нам, так вся светилась, удивляла цепкой памятью, незлобливостью, жалостливостью.

<…> Удивляло мамино всепрощение.

Вот мамины слова: «Что Бог дал, за то благодари. Смирись, если пока нет возможности что-то изменить, исправить. Обидели тебя – прости, перетерпи. Не плати тем же, а то обиды будут нарастать, как снежный ком с горы, а там и до беды рукой подать».

Так нам, малым, приговаривала, без надрыва, не собирая всех в кучу, не демонстрируя свои познания. [4, с. 151, 152]

***
[Михайлов А.:]

- Мы, дети, переняли у мамы весёлый нрав, она у нас оптимистка! – улыбнулась дочь Анфисы Ивановны Александра Ивановна.

Трудное время выпало на долю старшего поколения. Казалось бы, нужда и голод ожесточат, очерствят души, но дети не слышали от матери худого слова, не было у неё и вины.

- Конечно, не одна я, все страдали, - продолжает Анфиса Ивановна. – Когда мужа взяли на войну, больно тяжело было. Постелю на пол две постели, уложу детей, смотрю на них и думаю: «Милые вы мои, как вас всех сберечь от голодной смерти?» И плачу, и плачу…

- Не знаю, когда мама спала, - вспоминает Александра Ивановна. – Мы ложимся – она не спит, встаём – мама уже давно на ногах… [7]

***
/157/ – А где Бог? – спросила я [маму].

- Он везде: в доме, на улице, в лесу, в человеке, на небе. Нас он видит и /158/ слышит. Он тут, рядом, и доброму человеку всегда поможет в трудную минуту. Мы его не видим, а он даже знает наши хорошие помышления и дурные задумки. Он вездесущий. Страдалец, заступник за нас, грешных.

Вася лежал в темноте за шкафом, молча прислушиваясь и не встревая в наши разговоры, вдруг подал голос – выразил сомнение:

- Я шёл мимо церкви, думаю, зайду и проверю, есть ли Он. Зашёл. Галок там под куполом тьма. Будто по-человечески перекликаются. Боязно, но переборол себя и крикнул, чтобы дал знак, уронил сверху из пробоины кусок кирпича или ещё что-то такое вниз… А Он – ничего! [4, с. 157, 158]

***
/122/ В нашей большой семье без отца первые наставления мы слышали от мамы – слово, которому безгранично верили. <…>

Постоянные голод и хвори терзали нас. Коклюш, чесотка, корь, угары (трубу приходилось закрывать как можно раньше, чтобы сохранить тепло на сутки), обморожения, зубная боль, шуршание тараканов на печи. Все это противно – до полного изнеможения. Первое тепло – уже в апреле. <…>

/123/ Оттаиваем: радостное предчувствие витает в доме. Мама ещё медлит, не даёт команду перетаскивать из зимовки в передок – летнюю горницу постели, одеяла. Нам не терпится: до того надоело спаньё всегда навытяжку, вчетвером на дощатых нарах за шкафом. Я на краю, рядом Лидушка, потом Иванко, а у стены Вася. <…>

Теперь обитаем в просторной летней избе – передке. Василий полностью от нас отгородился. Занял сенник. Сейчас ноги его не упираются в заиндевевший под утро угол зимовочки. Сквозь пазы не слышны завывания метели, не стреляют разрываемые морозом брёвна в стене.

<…> Долгие и страшные годы тянулись нескончаемо. Так, не обогретые отцовской лаской, мы и подрастали.

Изба не отапливалась, зябко; нередко стучали под утро зубами, натягивая на голову одеяло, но никогда уж не бежали обратно в зимовку, как мама ни уговаривала. А приказывать она просто не была способна.

Всякое похолодание, дожди, ежедневное недоедание с лихвой окупали свобода уединения, светлое пространство. Огромные окна, незанавешенные, чистые стены и потолки – выструганные, будто отполированные. Каждый сучок – неповторимый глазок. Здесь играли, читали, рисовали. Здесь не ссорились! Ничто и никто не раздражал. Василий обычно что-нибудь мастерил. Мы, младшие, у него на подхвате. [3, с. 122, 123]

***
Мы давно явно и тайно завидуем тем, кто умеет говорить на другом языке. Так хочется поскорее выучиться! Но деревенским не всё доступно. Иностранный язык, игра на скрипке, пианино – всё это не для нас. <…>

В избу неторопливо, с толстым томом под мышкой, входит Вася. Сначала молча слушает и смотрит на суетящихся, потом спрашивает:

- Что случилось-то?

Мы хором кричим: «Она [Шура] говорит, что по-иностранному умеет говорить!» Вася не захохотал издевательски, а не по-детски степенно и со знанием дела охладил несколько наш пыл:

- Ну и глупцы вы. Иностранный язык! Думаете, легко это! Это вам не в шашки сыграть: раз-два и в дамки! Знаете, сколько надо времени, чтобы другой язык выучить! Я вон хотел цыганскому научиться. Смог за зиму только несколько слов запомнить! А теперь и цыгане съехали…

- Цыганский… совсем трудно, наверно, - сказала я. Василий выжидал, заинтересовался. А Шурка залопотала:

Шмана куле к ман дилихо
Моми зеюшки манга… и т.д.

Мы потребовали немедленно перевести. Оказалась частушка.

Кулешмана к нам ходили
Мимо мангазеюшки,
Они ещё бы походили,
Отказали девушки.

<…> Василий улыбнулся и ушёл опять со своим томом. Может, на чердак, может, и в кусты. [3, с. 126]

***
/127/ Мы так увлеклись, что не услышали, как Вася вошёл. Он попросил нас сбегать перевязать коз, оправдываясь одновременно тем, что он уж перевязывал, и теперь наша очередь.

<…> Несколько раз на дню надо было перевязывать козлят на свежую траву у реки. Любованья и восторги ими как-то незаметно устоялись, перешли в заботу, обязаловку. Между тем у нас четверых [старший брат Юрий учился в Вологде], на кого была возложена ответственность за коз, своих дел, забав и увлечений всегда было по горло.

Да вот незадача: все мы слишком увлекающиеся по характеру. Тон задавал старший среди четвёрки, Василий. Выдумщик по натуре, он затевал что-нибудь мастерить то из бумаги, то из дерева.

Мы тут же – к нему. То наблюдаем, и это очень увлекательно, то помогаем. И это очень радостно. Гордость охватывает, если просит найти, принести ветку, стёклышко, щепку, гвоздик, гайку…

Сколько всякой всячины можно, оказывается, сделать из обычного листа бумаги! Рамки, кошельки плетёные, кораблики, шапки, игральные карты, самолётики.

Вот Вася молча берёт лист, сворачивает раз, другой, загибает углы, переворачивает, снова загибает углы. Мы зачарованы, заинтересованы. Что можно интересного извлечь из этого бумажного «пряника»?

/128/ Наконец, Вася подносит «пряник» ко рту и резко, с силой дует в дырку. «Пряник» развёртывает бока, щёки. Выскакивают рожки, ножки. «Пряник» неожиданно превращается в круглого смешного чёртика.

Изумление охватывает нас. Мы торопимся повторить. Спрашиваем, изучаем. Увы!

- Для начала вот сделайте лягушку. Это попроще, - советует Вася и показывает, как начинать.

Мы склонились над столом, забывшись делами, увлекшись. <…>

Васи нашего и след простыл. Книга у него очередная появилась. Никогда их не читал нам вслух. Обязательно уединялся. Искать его напрасно. Ни за что не обнаружить.

Наше общение с ним всегда желанно, но мы не вольны требовать, клянчить, особенно когда он с книгой. В книгах находил он загадки, советы, фокусы. На радость нам мастерил то одну, то другую придумку. Уж знаем, если книга новая, ему не до нас. Многие поделки он приносил уже готовыми. На идеи наталкивался в книгах. Сразу загорался желанием исполнить для нас, порадовать. А себя ещё раз проверить на готовность к очередному малому «подвигу».

Вот перед нами две деревянные куклы-марионетки. Он и она. Выструганы из деревяшек. Головы без лиц. Руки, ноги сгибаются в локтях, коленях. Одна покороче. Вверху на поперечинках-лучинках нитки. Куклы разговаривают Васиным голосом. Она – дамочка капризная и воображулистая. Он – резкий, с короткими репликами в голосе.

- Куда поедишшь? – пищит вкрадчиво она.
- На базар! – бросает он.
- Чиво купишшь? – тянет пытливо жена.
- Тулуп!
- А мне-е!

Движения, разговоры, танцы по велению ниток – ведь это целое представление, нами не виданное. Мы уж как бы не замечаем и не слышим брата. Видим спектакль.

Вполне возможно, нет – наверняка, по ходу дела, где-нибудь за баней, он по многу раз ошибался, исправлял, подбирал материал. Конечно, не раз обдумывал, прикидывал.

Никто не узнает, сколько раз порезался, проколол ладонь проволокой, задрал ноготь, прищемил палец, занозил руку…

Эту «кухню» не часто наблюдали. Он стеснялся промахов, неудач, оплошностей – на людях. За них он отвечал один, тайно, никогда бы не похвастался раной, вывихом, синяком. Объяснится одним словом. И всё.

С детства и всю жизнь ковал он свой характер.

Немногословный, настойчивый, неожиданно заиграл на гармошке плясовую. Взрослые девицы рады несказанно. <…>

/129/ Никогда не бывало, никто не слыхивал, чтобы Вася хвастался, что-нибудь обещал сделать такое, что удивит ребятню. Не скажет: «А я возьму да и научусь играть на гармошке… Я скоро начну… Хочу стать… Вот увидите…»

Как огня боялся таких опрометчивых реплик. Очевидно, видел и слышал от других мальчишек, своих друзей подобное, а потом приходилось краснеть, объясняться, а то и отпираться от своих же обещаний. Василий с малолетства считал зазорным подобные хвастливые уверения.

Это признак сильного, твёрдого характера. Внутренняя уверенность, ответственность за слово. Павки-корчагинская воля!

На наших глазах собирал детекторный приёмник, и впервые в Тимонихе услышали, пусть и через наушники, Москву. Мастерил с друзьями буер. Чертил, пилил, строгал. Очень хотелось ему поднять воду для поливки овощей на горе из реки. Много времени отнимало это обязательное нудное занятие. Кровососы не дают покоя. Начались нешуточные приготовления. Приволок доски, куски фанеры. Глубокомысленно склонился над чертежами… Сооружение оказалось громоздким и, как мне думается, единственно провальным, неисполненным. [3, с. 127-129]

***
/180/ Детекторный приёмник увлёк его не на шутку. Многие говорили: ничего не выйдет. Кое-каких деталей в деревне не найти. Василий написал Юрию (он служил в армии), а получив необходимое, принялся с удвоенным рвением. И ведь довёл до ума, завершил! Бессчётное число раз переделывал, переставлял, заземлял, лез на крышу, соединял проводки.

Иван, Лида и я по-своему переживали за успех, полной уверенности не могло быть. Но мы ничего не говорили, а тайно верили в брата, потому что знали его характер, стойкий, непреклонный, пытливый.

И вот победный час! Василий надевает /181/ на Ивана наушники. Сначала тот ничего не слышит, потом – писк, потом – голоса… Чудо свершилось в Тимонихе! Задолго до установки радио. Первыми услышали мы: «Говорит Москва». Теперь в нашей зимовке ежедневно толпятся ребята из нашей и соседских деревень. Потом потянулись старики и бабы.

Разговоры различались не очень чётко. А тут передают концерт. Песни! Наушники переходят из рук в руки. «Частушки!» - кричит один в восторге. Наушники рвут друг у друга, клянчат – побыстрее, хотят удостовериться. Верно! Здорово! Сама Москва пожаловала в деревню.

Небольшой ящичек и наушники старанием Василия преодолели несметные расстояния. Сделали невозможное возможным! «Господи Боже мой! Не перевелись ещё чудеса на свете!» - соседка хлопает руками по бокам.

Но самое удивительное чудо ждало Тимониху впереди. Василий читал запоем, мастерил что-нибудь и писал стихи. Об этом, кроме меня, никто не знал. Василий был скрытен, я случайно натыкалась на его тетради с первыми стихами, читала их тайком. [5, с. 180, 181]

***
/129/ Задумок и увлечений было невпроворот. Но самой сильной страстью его в детстве были книги. Он мог читать в полутьме, при лучине, при луне.

<…> Уединялся, да так, что и посейчас точно не знаем, где скрывался. В деревне много тайных уголков: за баней, в кустах, на чердаке, в развалюхе соседней. <…>

/132/ Василий к ужину не явился.

Вполне возможно, что он видел коз [за которыми должен был присмотреть] мёртвыми, но испугался и теперь не показывается.

<…> Как только ранним утром скрипнула половица в сенях, я поняла: мама встала, сейчас направится в сенник расправляться, если явился домой главный виновник несчастья. Я тут как тут.

Без слов мама приоткрыла дверь сенничка, заглянула в щёлку, положила руку на сердце и выдохнула тихо: «Слава Богу, дома…» Мы неслышно подошли к постели. Я всё ещё думала: вот сейчас со всего маху внезапно пазганёт по свернувшейся фигурке брата.

Василий спит или притворяется? Не шевельнулся. Из-под подушки торчит угол толстого тома.

Мама долгим страдальческим взглядом посмотрела на светлую головушку сына. Молча потянула книгу из-под подушки, повернула её к оконцу – был полумрак, поднесла поближе к глазам и шёпотом по складам прочитала «Ги-де-Мо-пас-сан».

Положила книгу у подушки, и мы выскользнули из настороженной, тревожной для всех троих тишины, аккуратно прикрыв дверь сенника…

<…> Моё недоумение завершилось догадкой: мама видит в Василии что-то большое, главное и верит в него. [3, с. 129, 132]

***
/9/ …Мне вспомнилась Васина тетрадь, на которой крупно чернилами написано: «Рукопись». Там стихи. Первый – о том, /10/ как он увлечён книгами, которые его учат жизни… Я выдаю тайну брата.

- У тебя, Васенька, есть тетрадь, ты однажды забыл на столе… Там ещё много чистых листов…

Василий недовольно посмотрел и категорично… сказал:

- Давно уж там нет ни одного чистого листа… И тетради той нет…

Меня так и подмывало спросить, где она, но, зная скрытный характер брата, не осмелилась. [2, с. 9, 10]

***
/166/ Самые тяжкие голодные годы для нас оказались не в войну, а после. В конце войны даже до Тимонихи доходила американская тушёнка.

<…> Кончилась война, от внешней помощи Сталин отказался. В деревне стали умирать с голоду люди, истощённые до последней степени.

<…> Проклятые это были времена. Океан горя. Но и в этом океане мама умела иногда на какое-то недолгое время выкинуть нас на зелёный островок тепла, доставить нам, малым деткам, радостное волнение своими придумками, неординарным отношением к нам, юмором, незлобивым и тонким.

<…> Вот случай. Купила она килограмм сахару. До этого бывал песок. Всем – по ложке. Смакуем, обводим кусочком хлеба вокруг кучки. Это мы, трое. Василий съест сразу и вон из-за стола.

Сейчас все получили по куску сахара, и сладкий мешочек «ушёл» на кухню. <…>

Мы весь долгий день занимались многочисленными делами на улице, дома. И у каждого не выходил из ума купленный сахар.

Василий отсутствовал, работал где-то. <…>

Ближе к вечеру жалуемся Василию, что искали сахар, но не нашли.

Василий подходит к печурке, заткнутой рукавицами, выбрасывает рукавицы и … вот он, сладкий мешочек. Какой тяжёлый! Василий развязывает и даёт всем по куску.

Вечером, встречая маму, мы всё рассказываем.

- Мама, мы сахар нашли… В печурке!

/167/ - Завтра спрячу, ни за что не найдёте, - смеётся мама.

- Найдём, найдём, - верещим мы весело и скачем, - Ты только из избы не выноси. Если на улице или в сенях, то так не играем!

- Спрячу в избе. А вы, сорванцы, не найдёте!

На другой день приступали к поискам не один раз. Перебрали посуду в шкафу, одёжку, в валенках на печи… Василий не стал на этот раз участвовать в авантюре.

[Вернулась мама.]

<…> - Вот смотрите, маленькие хвастунишки, «найдём, найдём!». А и не смогли! Никогда вперёд не хвастайтесь.

<…> Милая, незабвенная! Всё лучшее – от тебя! И честность, и трудолюбие, и юмор! [5, с. 166, 167]

***
/171/ …Рисовали мы все. Где попало, чем попало. Грифелем на грифельной доске, углём, огрызками карандашей, на печке, на снегу…

Сидя на печи, на потолке Василий чертил теорему.

/172/ Карандашики! Карандашики! <…>

Как мы их берегли! Круглая коробочка из-под леденцов. Металлическая, с крышкой. Служила жилищем, пеналом для милых гномиков.

Иные были длиной три-четыре сантиметра. Бережливость восходила к скаредности.

Только Василию доверялось чинить: изощрённо, чтобы не сломать стержень. <…>

[Мама] …никогда не помогала писать сочинения, решать задачи и примеры. Учёба шла как бы сама собой, ведь нас много: кто-то спрашивал непонятное, кто-то отвечал. Наставник младшему всегда под рукой.

Беда в отсутствии тетрадей, чернил, перьев, карандашей.

Мама давала бросовые квитанции. Перо то и дело царапало по мелкой щепе…

Приходилось писать диктанты, решать задачи на старых брошюрах.

/173/ <…> Вдобавок домашние задания приходилось частенько выполнять при лучине.

Тут уж не до рисования. Отдыхали цветные коротыши в круглой коробочке из-под леденцов. <…>

В один из субботних вечеров Василий в избу принёс эпидиаскоп.

После пожара в школе он оказался разбит, непригоден к показу картинок на уроках. Возможно, его выбросили из верхнего окна горящей школы. Линза оказалась единственная и всё показывала «вверх ногами», т. е. перевёрнутым.

Мы недолго горевали. Василий организовал нас на поиски битых стёкол. Сам развесил простыню на стене.

Рисовали чернильными палочками на осколках стёкол, тут же подсушивали над лампой и любовались своими произведениями, вставляя стекло в рамку перевёрнутым, чтобы рисунок на простыне был правильным.

Василий, помню, рисовал дом, дерево. [5, с. 171-173]

***
/158/ В семилетке началась эпидемия кори. До Тимонихи же зараза пока не дошла. Школу распустили. Вася пришёл в нашу начальную. /159/ Тихонько вошёл и на печь залез. Николай Ефимович у стола, я решаю задачи. Мы этот Васин трюк не могли видеть из-за печи. А те, кто видел, помалкивают. Я поднимаю руку.

- Николай Ефимович, а Володя Румянцев у меня списывает.

Учитель хмыкнул:

- Нехорошо. Садись, Белова, - исчерпал проблему. И кому это нехорошо адресовано, Володе или мне?

Зазвенел звонок. Все бросились к Васе, обступили его. Он подошёл к учителю, поздоровался, и они о чём-то разговорились. Потом, когда мы вместе шли домой, произнёс: «Зачем ябедничаешь-то?»

Я устыдилась, молчала. <…> Василий лучше знает. С его мнением считается даже мама. [4, с. 158, 159]

***
/7/ Сегодня в семье Беловых – особое оживление. Безотлагательно решено написать ответное письмо старшему брату Юрию, который отслужил в армии уже три года из четырёх. Засуетились, пришли в движение все четыре колёсика детского коллектива: два брата, Вася и Иванко, и две сестрицы: я, Шура, и Лидушка.

<…> Четыре белокурые головы с нетерпением склонились за столом. Писарь – Вася. Без лишних слов приступает. Почерк у брата некрупный, аккуратный, стремительный. Тройка младших подсказывает наперебой новости в семье, в колхозе, в школе.

Мама гремит ухватами и чугунами на кухне. Мама знает: детки сами справятся, если Вася за главного.

Сколько добрых дел переделано всей артелью, дружно, за этим столом. «Что бы я делала без вас!» - не раз и не два говаривала мама, своей гордостью за нас приподнимая настроение, вливая радостное тепло в наши неокрепшие беспокойные сердчишки.

<…> Мама работает в сельском магазине. <…>

Совсем недавно давала мама ответственное общесемейное задание – клеить купоны, это делается ежемесячно перед отчётом. Купоны малы (3 см длина, 1 см ширина), измызганы, измяты, в большой коробке. Беленькие – на продовольственные, голубенькие – на промышленные товары.

/8/ Опять самое ответственное исполняет Василий. Клеит купоны на старые газетные листы варёной холодной картофелиной. Как научила мама. Полосы должны быть ровные, чтобы столбцы строго просматривались, - главный бухгалтер тогда сможет сразу видеть и легко, считая, записывать.

Дело нешуточное, денежное, а если недостанет купонов, то и подсудное. Из маминой зарплаты высчитают. Вася исполняет задание скрупулёзно, тщательно – нельзя подвести маму.

<…> В нашей семье незримо, без лишних внушений мамой поддерживался культ мужчины. Отец, Иван Фёдорович, погиб в 1943 году под Смоленском. Старший сын Юрий стал принимать на свои плечи всё самое трудное, сейчас он в армии. Теперь старшинство перешло к Васе. Они с мамой обсуждают и решают насущные семейные проблемы: учёба, питание, работа, одёжки, поведение младших, неотложные покупки. [2, с. 7, 8]

***
Мама… предлагает: «Лучше давайте сегодня пословицы вспоминать. Вот, к примеру, как вы понимаете «голь на выдумки хитра».

- Голый, хитрый, наверно, - торопится Иван, но мама начинает обстоятельно разъяснять. «Голь» - это значит голый, голодный, нищий, голодранец. А вот «хитра» я-то понимаю, а как бы вам попроще сказать… Васю надо спросить. Он у нас первостатейный читарь.

Вася молчал, и мы подумали, не хочет с нами играть, так как ему слишком просто, неинтересно, но вдруг отозвался: голь хитра на выдумки, значит, догадлива, умна, хитроумна, изворотлива, найдёт выход из любого трудного положения. [6]

***
В тот же день Юрий [старший брат, который вернулся из армии] и Василий договариваются на завтра ставить вёрши на лесном озере. Пошли латать дыры, проверять снасти. Своей лодки нет, но лодки четыре сохотлян всегда на привязи без замков, причалены к берегу. Они к услугам добрых людей: поставить морды, вёрши, сети, потом через сутки-двое выбрать рыбу – никогда никаких склок, ругани, драк не бывало меж рыбаков. <…>

Через сутки братья до восхода солнца направились к озеру. Сменилась погода неожиданно, и улов оказался мизерным. Мокрые, уставшие, с подпорченным настроением понуро шли братья, спотыкаясь по кочкам болота. Юрий говорил об отце, как он учил все столярные инструменты хранить в порядке, как с ними работать. Трудностей, ошибок не бояться, в уныние не впадать ни при каких обстоятельствах. Топорик выручит! А всякое огорчение, неудачу стойко пережить и снова взяться за работу. Ты – за дело, а дело – за тебя. Радость созидания всё перетрёт. Кто любит работать, тому скучно не бывает. И голодным не насидишься, и к вину не потянет. О, как были бы счастливы мы, если бы он не погиб… «Ничего, выкарабкаемся. Войны нет – главное. А мы взрослые. Тебе сколько?»

Вместо ответа заговорил Вася:

- Давай поклянёмся, что когда-нибудь поедем искать могилу отца. Адрес на похоронке указан. Смоленская область, Духовщина, - со слезами глядя в глаза старшего брата твёрдо предложил Вася.

- Согласен. Вот подзаработаем, приоденемся… А пока… Как бы маме помочь, как мелюзгу доучить… [6]
    

***

/11/ В тот год Василий окончил семилетку.

Всегда застенчивый, молчаливый, задумчиво-таинственный. Жадный до книг. Помимо школьной библиотеки, читает то, что попадёт в руки от других случайных, знакомых, приезжих.

И всё что-нибудь мастерит. Игрушки нам, младшим, санки, флюгер, мышеловку. В доме дяди верстак, инструменты, обрезки досок, чурочки, куски фанеры, жести – всё в его ведении. Изобретает детекторный приёмник, делает балалаечку со струнами из конского волоса, играет на гармошке.

Никто бы не смог догадаться, какие крутые, нелёгкие размышления ворочаются в его красивой белокурой голове, какая могучая музыка жизни захватывает парнишку.

Домочадцы, соседи едины в мыслях о нём: головастый парень, будет инженером, изобретателем.

И замахнулся было поступать… в музыкальное /12/ училище в Вологде. Как замахнулся, так и промахнулся. С треском… Мне, как сестре, скупо, ёмко, не без горечи поведал: «Прослушивание, как понял, преодолел успешно. Даже похвалили. А собеседование… Мысленно молил: учиться хочу! Если пригоден, не оттолкните! Докажу… Если душа к чему лежит, преодолею. Я читал о Ломоносове, о Левитане… они победили… Только не оттолкните… Я не хуже их… Преодолею голод, холод, насмешки… Полноватый седой преподаватель с доброжелательной серьёзной улыбкой смотрит прямо в глаза, подробно расспрашивает о семье, о колхозе… Говорит: “Учиться музыке трудно, долго, не каждому под силу… Инструменты дорогие, семья твоя не потянет…” С каждым его словом в горле у меня набухал ком, спирал дыхание. Слышу: “Приезжай через год… Я сам… с третьей попытки поступил… Вижу, ты… Трудись…” Я не мог выдавить в ответ ни слова. Держался, чтобы не пустить слезу, не опозориться…»

Василий вернулся в колхоз. Толкового, начитанного паренька «осчастливили» высокой должностью: счетовод в колхозной конторе. Чёрные, замусоленные пальцами многочисленных предшественников чётки деревянных счётов щёлкали сухо, отрывисто, отвращающе. Совсем не музыкально, а холодно, колюче, категорично.

Тонкой живой натуре брата это тягостно – но, сжавши зубы, надо себя держать, делать дело, стараться. Бухгалтерия запущена, для Василия – что тёмный непроходимый лес: амбарные книги, столбцы цифр, проценты. Сам позднее признавал: «За год я окончательно всё запутал…» [2, с. 11, 12]

Список источников:
1) Мартьянова А. И. Василий, сын Ивана // Волог. ЛАД. 2013. № 2. С. 93-96.
2) Мартьянова А. И. Коси, коса, пока роса! // Волог. ЛАД. 2017. № 2. С. 7-14.
3) Мартьянова А. И. Мамино слово // Волог. ЛАД. 2008. № 4. С. 122-133.
4) Мартьянова А. И. Мамино слово // Волог. ЛАД. 2009. № 1. С. 146-161.
5) Мартьянова А. И. Мамино слово // Волог. ЛАД. 2009. № 2. С. 166-185.
6) Мартьянова А. И. Нужда научит калачи печь // Лит. маяк. 2016. 17 мая. (№ 5). С. 6.
7) Михайлов А. Слово о матери. [Вологда], 1990. 1 л. Источник: Крас. Север. 9 сент. (№ 208). С. 2.

ВЕРНУТЬСЯ НА ГЛАВНУЮ

***

Белов Василий Иванович, 1932 года рождения, русский…

Трудовую деятельность начал в 1947 году колхозником колхоза «IV пятилетка» Харовского района. В 1949 году окончил школу ФЗО [фабрично-заводского обучения] № 5 в г. Соколе... <…>

…В становлении Василия Белова как писателя, в этом творческом феномене, нет ничего удивительного: ведь накопление его сил происходило в глубине русской жизни. И происходило самым обыкновенным образом, незаметно и неотличимо в среде своих ровесников, в тревоге тридцатых годов. Матери и отцы той поры заботились лишь о том, чтобы в детях копилась совесть да росли они прилежными работниками. А уж кто кем потом станет, об этом не гадали: людские пути на Руси неисповедимы.

Семья Беловых – искони крестьянская семья.  <…>

Родители писателя: отец Белов Иван Фёдорович – плотник и столяр, человек кипучего и смелого нрава, совсем молодым погиб на фронте в 1943 году. Мать, Анфиса Ивановна, овдовев, бедствовала с пятерыми ребятишками в осиротевшей избе. Велик подвиг её жизни: всех детей поставила на ноги, всю силу рук и души отдала им. <…> Многое в Василии Ивановиче – от родителей. Мне почему-то кажется, что горячая отвага его характера – от отца, а глубокая раздумчивость – от матери.

Он очень рано, ещё в детстве, осознал себя работником. Да и было-ли детство-то? Колхозные трудодни – одна маета да слёзы. Надейся на свой огород да на лес грибной и ягодный, да на озеро окуневое. Сызмала в руках – лопата та топор, корзина да удочка. Он памятливо вбирал в себя всю стужу и горечь катившейся под уклон народной жизни. Ещё не умея это выразить, он уже тогда нёс в себе и свет, и тяжесть великого знания, называемого в народе божьим даром. Вот уж воистину: где родился, там и пригодился.

<…> Он, как видим, прошёл самый низовой, самый простонародный путь познания жизни и себя в ней. Уж кто-кто, а он мог бы с полным и гордым правом заявить: «Вышел я из народа». [7]

***
Лад, по народному опыту, это – золотая цепочка неразрывно следующих друг за другом таких высоконравственных понятий: семья – труд – обычай – природа – мир. Вот гармония любви и жизни человека! Нарушь хоть одно звено в этой цепочке – и человек несчастлив.

Василий Белов с молоком матери впитал в себя все эти созидающие душу и самого человека понятия. Анфиса Ивановна, его мать (низкий ей поклон!) – одарённая русская женщина, пройдя, как и все наши матери, через мыслимые и немыслимые тяготы, благословила сына своей любовью на большую работу. Она помогла ему прежде всего понять народный порядок жизни. А если человеком с малых лет усваивается народная культура, он легко переходит и к книжным богатствам. А когда впитана отечественная культура, то становится близкой тебе, как бы своей, и культура всемирная. [6]

/2/ Отец семейства Беловых погиб в 1943 году. Мать, Анфиса Ивановна, осталась одна с пятью детьми. Все они были белоголовые и крепенькие. Соседи в шутку называли их грибочками. Анфиса Ивановна никогда не болела и никогда не плакала – не хватало на это времени, да и не хотелось ей лишний раз огорчать своих «грибочков». Дети были опорой для матери, мать – для детей. Самый взрослый, Юрий, рано отделился от семьи, за старшего всегда был Василий. Две младших сестры, Александра и Лидия, и брат Иван его слушались – уважали. Он был неразговорчивый, серьёзный, строго руководил любой работой. Все ребята помогали в колхозе, а заработанные трудодни записывались на их мать. В деревне малыши уже с пяти лет трепали лён, возили траву на лошади, работали на сенокосе.

Белов с детства был очень похож на мать, романтическую, но сильную натуру. Он перенял от неё основы мировоззрения.

Анфиса Ивановна была глубоко верующей, то есть жила по библейским заповедям. Имелись у семьи свои главные заповеди – «не мсти», «не /3/ льсти» и «не завидуй». А ещё существовало убеждение: «Человек рождён для того, чтобы всё делать хорошо».

Мать Василия писала с ошибками, но память у неё была превосходная – она наизусть знала десятки стихов. Названий стихов и фамилий поэтов она не всегда помнила. Только через много лет узнали подросшие дети фамилии давно любимых авторов – Некрасова, Плещеева, Никитина, Тютчева, Фета. В деревне многие бабы не разрешали своим сыновьям и дочерям браться за книги, считая, что это «пустое дело». А Беловы беспрепятственно увлекались чтением. Василий читал запоем.

Он неплохо умел рисовать. Мог бы увлечься и театром. Однажды Белов смастерил маленький домашний театр из двух марионеток, изображающих мужчину и женщину, сам составил текст и устроил представление для младших, чем очень их порадовал.

Василий и физически развивал себя. Однажды Александру позвали подруги и наперебой начали рассказывать о её брате. Он удивил всех почти цирковым трюком – постоял на голове на перекладине высокого турника. Такой рискованный «номер» нельзя было сделать без подготовки. А о подготовке никто не знал…

В Василии Белове было что-то тайное. Оно постоянно преобразовывалось в неожиданные новые умения. Василий сам научился играть на гармошке и подбирать песни, да так успешно, что даже подумывал о поступлении в музыкальное училище. Интересно то, что никто не видел процесса изучения музыкальной грамоты – скромный мальчик играл первые песни, спрятавшись за баней.

У будущего писателя, человека с гуманитарными интересами, были способности изобретателя. Долго вся семья думала, что Василий станет инженером. В седьмом классе он сам соорудил по книгам детекторный приёмник. В то время в деревне не было ни радио, ни телевизора. Когда после нескольких недель упорной работы над деталями в приёмнике засвистело и захрипело: «Говорит Москва…», все соседские ребятишки выстроились в очередь – слушать радио.

Белову всегда нравилось делать маленькие чудеса для близких. Когда он после окончания начальной школы отправился учиться в Азлу, младшие очень ждали каждого его приезда на выходные. Денег у Белова не было, но зато он привозил каждый раз какую-нибудь увлекательную затею.

Позже, поступив в ФЗО [школу фабрично-заводского обучения] Сокола, он радовал сестёр и брата подарками. Например, покупал для них в городе батон, который тогда был в деревне диковинкой. <…>

О литературном таланте брата Александра Ивановна узнала ещё тогда, когда Белову было 14 лет. Она однажды нашла у него на столе тетрадь с серьёзным названием «Рукопись». В тетради были первые стихи. <…>

Да, талант много значит для творческой натуры. Но воспитание человека, обстановка, в которой он взрослеет, в также его стремление к саморазвитию значат не меньше. [8]

***
О. Б. [Ольга Белова]  Вы знаете, у них семья была атеистическая. <…>

А Василий Иванович был неверующий, у него даже поэма есть «Комсомольское лето», там немножко это проглядывается где-то. И Анфиса Ивановна, мама его, тоже. <…> Но Анфиса Ивановна, естественно, традиции-то знала православные. [5]

***
Гармонь ему купила в детстве мать. Он рассказывал мне, с каким трудом она досталась ему. В бедной семье едва хватало денег на еду, а тут вдруг решили купить сыну гармонь… Приобрели инструмент с рук. Василий Иванович запомнил тот радостный день навсегда. Гармонь уводила его от многих бед, горечи и страданий. И пока мать стряпала на кухне, стирала или гладила бельё, мыла посуду или полы, он усердно играл ей. Садился рядом на стул с ней и изо всех сил старался понравиться. Ему уже тогда хотелось скрасить тяжёлый труд матери, порадовать её, утешить. Мать была отзывчивым слушателем. Хвалила. Подбадривала. Порой стихала, присаживаясь у окна, тяжело положив на колени руки, и заслушивалась игрой сына. В такие минуты тихого, безмолвного общения он как никогда чувствовал радость от материнского понимания. [3, с. 34]

***
Четыре года чёрной беды пали на отроческую пору будущего писателя… с 9 до 13 лет. Страшные даже для взрослых – для мальчишки они были почти невыносимыми, гибельными. Обескровленная деревня не делала подросткам никакой скидки. Детские годы их стали в полном смысле мужицкими годами: косить, боронить, а потом и пахать – рядом со взрослыми, рядом с бабами и стариками, на чьи плечи легли труды и заботы мужей, братьев, отцов, ушедших на фронт.

Вот уж нагляделся-то Вася Белов на людские страдания, вот уж наслушался рёва да причитания бабьего – над похоронками, над упавшими в борозду вконец обессилевшими коровами да лошадёнками, над голодными – кожа да кости – в слезах отходящими ко сну ребятишками…

Но вот что вместе с этим вошло в душу, осталось в памяти: чем больше тяжелела ноша, тем собраннее становились люди, тем больше труды их бесконечные, или, как потом он сам назовёт их, - привычное дело, пронизывал извечный крестьянский рационализм, то есть лад, позволявший любую, подчас нечеловечески трудную работу делать споро, ловко, вроде бы даже играючи. [1]

***
Как и всё послевоенное поколение, он вырастал из Победы. Но вот война закончилась, а тяжкий, порой изнурительный труд продолжался. Казалось, с Победой на село придёт облегченье, но ведь семьи в русской деревне поредели: отцы, братья, кормильцы не пришли с фронта. Вместо них пустота, многие надорвались, ослабли. Но поблажки селу не было: строились города, восстанавливалась промышленность, везде нужны были рабочие руки – и город снова и снова забирал крестьянских парней. Но ведь и село надо было удержать, надо было жить и работать, не терять надежды, спасать себя и страну.

Василий Белов это и делал: вершил крестьянское дело, не гнушался комсомольского соработничества, жадно учился, постигал смысл и философию жизни через народные тяготы и терпенье, через мудрое слово стариков и женскую судьбу. Книги приходили в его жизнь, озаряя дальним светом чужой мысли и уменьем выразить то, что видишь и чувствуешь. [2]

***
Василий Белов писал в воспоминаниях [о Василии Шукшине]: «Судьбы наши до смешного похожи, ну, велика ли разница – его отец репрессирован, мой погиб под Смоленском…»

И дальше – обоим, и Белову, и Шукшину, надо было выучиться, из деревни вырваться, в городе пробиться среди более успешных житейски городских сверстников… [4]

Список источников:
1) Викулов С. В. [Заметки о Василии Белове]. [Москва], 1989. 2 л. Источник: Правда.
2) Ганичев В. Н. Утверждая веру, правду, сострадание и любовь. [Москва?], 2012. 2 л. Источник: Слово. 21 сент. - 4 окт. (№ 35/36). С. 4.
3) Грешневиков А. Н. О хранителе русского лада // Волог. ЛАД. 2007. № 3. С. 25-36.
4) Ермаков Д. А. Он пришёл дать нам волю. Вологда, 2019. 1 л. Источник: Лит. маяк. 15 авг. (№ 7). С. 9.
5) Он во многом был прав : беседа с вдовой писателя / беседу вели Алексей Колосов и Андрей Сальников // Волог. ЛАД. 2013. № 1. С. 65.
6) Романов А. А. Путь правды. [Вологда], 1982. 1 л. Источник: Крас. Север. 23 окт. (№ 243). С. 2.
7) Романов А. А. «С ним не собьётесь с пути правды». [Вологда], 1989. 1 л. Источник: Крас. Север. 5 февр. С. 1.
8) Усанова Н. Из детских лет Василия Белова. [Харовск], 2007. 2 л. Источник: Призыв. 21 июля (№ 54). С. 2, 3.

ВЕРНУТЬСЯ НА ГЛАВНУЮ